Первый веб-сайт в Мире на основе MMMD-технологии!

6+
      Н. Гумилев


      Огненный столп


      Анне Николаевне Гумилевой


      1. Память

      Только змеи сбрасывают кожи,
      Чтоб душа старела и росла.
      Мы, увы, со змеями не схожи,
      Мы меняем души, не тела.

      Память, ты рукою великанши
      Жизнь ведешь, как под уздцы коня,
      Ты расскажешь мне о тех, что раньше
      В этом теле жили до меня.

      Самый первый: некрасив и тонок,
      Полюбивший только сумрак рощ,
      Лист опавший, колдовской ребенок,
      Словом останавливавший дождь.

      Дерево да рыжая собака,
      Вот кого он взял себе в друзья,
      Память, память, ты не сыщешь знака,
      Не уверишь мир, что то был я.

      И второй... Любил он ветер с юга,
      В каждом шуме слышал звоны лир,
      Говорил, что жизнь - его подруга,
      Коврик под его ногами - мир.

      Он совсем не нравится мне, это
      Он хотел стать богом и царем,
      Он повесил вывеску поэта
      Над дверьми в мой молчаливый дом.

      Я люблю избранника свободы,
      Мореплавателя и стрелка,
      Ах, ему так звонко пели воды
      И завидовали облака.

      Высока была его палатка,
      Мулы были резвы и сильны,
      Как вино, впивал он воздух сладкий
      Белому неведомой страны.

      Память, ты слабее год от году,
      Тот ли это, или кто другой
      Променял веселую свободу
      На священный долгожданный бой.

      Знал он муки голода и жажды,
      Сон тревожный, бесконечный путь,
      Но святой Георгий тронул дважды
      Пулею нетронутую грудь.

      Я - угрюмый и упрямый зодчий
      Храма, восстающего во мгле,
      Я возревновал о славе отчей,
      Как на небесах, и на земле.

      Сердце будет пламенем палимо
      Вплоть до дня, когда взойдут, ясны,
      Стены нового Иерусалима
      На полях моей родной страны.

      И тогда повеет ветер странный -
      И прольется с неба страшный свет,
      Это Млечный Путь расцвел нежданно
      Садом ослепительных планет:

      Предо мной предстанет, мне неведом,
      Путник, скрыв лицо: но все пойму,
      Видя льва, стремящегося следом,
      И орла, летящего к нему.

      Крикну я... Но разве кто поможет, -
      Чтоб моя душа не умерла?
      Только змеи сбрасывают кожи,
      Мы меняем души, не тела.


      2. Лес

      В том лесу белесоватые стволы
      Выступали неожиданно из мглы,

      Из земли за корнем корень выходил,
      Точно руки обитателей могил.

      Под покровом ярко-огненной листвы
      Великаны жили, карлики и львы,

      И следы в песке видали рыбаки
      Шестипалой человеческой руки.

      Никогда сюда тропа не завела
      Пэра Франции иль Круглого Стола,

      И разбойник не гнездился здесь в кустах,
      И пещерки не выкапывал монах.

      Только раз отсюда в вечер грозовой
      Вышла женщина с кошачьей головой,

      Но в короне из литого серебра,
      И вздыхала и стонала до утра,

      И скончалась тихой смертью на заре
      Перед тем как дал причастье ей кюрэ.

      Это было, это было в те года,
      От которых не осталось и следа,

      Это было, это было в той стране,
      О которой не загрезишь и во сне.

      Я придумал это, глядя на твои
      Косы, кольца огневеющей змеи,

      На твои зеленоватые глаза,
      Как персидская больная бирюза.

      Может быть, тот лес - душа твоя,
      Может быть, тот лес - любовь моя,

      Или может быть, когда умрем,
      Мы в тот лес направимся вдвоем.


      3. Слово

      В оный день, когда над миром новым
      Бог склонял лицо свое, тогда
      Солнце останавливали словом,
      Словом разрушали города.

      И орел не взмахивал крылами,
      Звезды жались в ужасе к луне,
      Если, точно розовое пламя,
      Слово проплывало в вышине.

      А для низкой жизни были числа,
      Как домашний, подъяремный скот,
      Потому, что все оттенки смысла
      Умное число передает.

      Патриарх седой, себе под руку
      Покоривший и добро и зло,
      Не решаясь обратиться к звуку,
      Тростью на песке чертил число.

      Но забыли мы, что осиянно
      Только слово средь земных тревог,
      И в Евангелье от Иоанна
      Сказано, что слово это Бог.

      Мы ему поставили пределом
      Скудные пределы естества,
      И, как пчелы в улье опустелом,
      Дурно пахнут мертвые слова.


      4. Душа и тело

      I.

      Над городом плывет ночная тишь
      И каждый шорох делается глуше,
      А ты, душа, ты все-таки молчишь,
      Помилуй, Боже, мраморные души.

      И отвечала мне душа моя,
      Как будто арфы дальние пропели:
      Зачем открыла я для бытия
      Глаза в презренном человечьем теле?

      Безумная, я бросила мой дом,
      К иному устремясь великолепью.
      И шар земной мне сделался ядром,
      К какому каторжник прикован цепью.

      Ах, я возненавидела любовь,
      Болезнь, которой все у вас подвластны,
      Которая туманит вновь и вновь
      Мир мне чужой, но стройный и прекрасный.

      И если что еще меня роднит
      С былым, мерцающим в планетном хоре,
      То это горе, мой надежный щит,
      Холодное презрительное горе.


      II.

      Закат из золотого стал как медь,
      Покрылись облака зеленой ржою,
      И телу я сказал тогда: Ответь
      На все провозглашенное душою.

      И тело мне ответило мое,
      Простое тело, но с горячей кровью:
      Не знаю я, что значит бытие,
      Хотя и знаю, что зовут любовью.

      Люблю в соленой плескаться волне,
      Прислушиваться к крикам ястребиным,
      Люблю на необъезженном коне
      Нестись по лугу, пахнущему тмином.

      И женщину люблю... Когда глаза
      Ее потупленные я целую,
      Я пьяно, будто близится гроза,
      Иль будто пью я воду ключевую.

      Но я за все, что взяло и хочу,
      За все печали, радости и бредни,
      Как подобает мужу, заплачу
      Непоправимой гибелью последней.


      III.

      Когда же слово Бога с высоты
      Большой Медведицею заблестело,
      С вопросом - кто же, вопрошатель, ты? -
      Душа предстала предо мной и тело.

      На них я взоры медленно вознес
      И милостиво дерзостным ответил:
      - Скажите мне, ужель разумен пес
      Который воет, если месяц светел?

      Ужели вам допрашивать меня,
      Меня, кому единое мгновенье
      Весь срок от первого земного дня
      До огненного светопреставленья?

      Меня, кто, словно древо Игдразиль,
      Пророс главою семью семь вселенных,
      И для очей которого, как пыль,
      Поля земные и поля блаженных?

      Я тот, кто спит, и кроет глубина
      Его невыразимое прозванье:
      А вы, вы только слабый отсвет сна,
      Бегущего на дне его сознанья!


      5. Канцона первая

      Закричал громогласно
      В сине-черную сонь
      На дворе моем красный
      И пернатый огонь.

      Ветер милый и вольный,
      Прилетевший с луны,
      Хлещет дерзко и больно
      По щекам тишины.

      И, вступая на кручи,
      Молодая заря
      Кормит жадные тучи
      Ячменем янтаря.

      В этот час я родился,
      В этот час и умру,
      И зато мне не снился
      Путь, ведущий к добру.

      И уста мои рады
      Целовать лишь одну,
      Ту, с которой не надо
      Улетать в вышину.


      6. Канцона вторая

      И совсем не в мире мы, а где-то
      На задворках мира средь теней,
      Сонно перелистывает лето
      Синие страницы ясных дней.

      Маятник старательный и грубый,
      Времени непризнанный жених,
      Заговорщицам секундам рубит
      Головы хорошенькие их.

      Так пыльна здесь каждая дорога,
      Каждый куст так хочет быть сухим,
      Что не приведет единорога
      Под уздцы к нам белый серафим.

      И в твоей лишь сокровенной грусти,
      Милая, есть огненный дурман,
      Что в проклятом этом захолустьи
      Точно ветер из далеких стран.

      Там, где все сверканье, все движенье,
      Пенье все, - мы там с тобой живем.
      Здесь же только наше отраженье
      Полонил гниющий водоем.


      7. Подражанье персидскому

      Из-за слов твоих, как соловьи,
      Из-за слов твоих, как жемчуга,
      Звери дикие - слова мои,
      Шерсть на них, клыки у них, рога.

      Я ведь безумным стал, красавица.

      Ради щек твоих, ширазских роз,
      Краску щек моих утратил я,
      Ради золотых твоих волос
      Золото мое рассыпал я.

      Нагим и голым стал, красавица.

      Для того, чтоб посмотреть хоть раз,
      Бирюза - твой взор, или берилл,
      Семь ночей не закрывал я глаз,
      От дверей твоих не отходил.

      С глазами полными крови стал, красавица.

      Оттого что дома ты всегда,
      Я не выхожу из кабака,
      Оттого что честью ты горда,
      Тянется к ножу моя рука.

      Площадным негодяем стал, красавица.

      Если солнце есть и вечен Бог,
      То перешагнешь ты мой порог.


      8. Персидская миниатюра

      Когда я кончу наконец
      Игру в cache-cache со смертью хмурой,
      То сделает меня творец
      Персидскою миниатюрой.

      И небо, точно бирюза,
      И принц, поднявший еле-еле
      Миндалевидные глаза
      На взлет девических качелей.

      С копьем окровавленным шах,
      Стремящийся тропой неверной
      На киноварных высотах
      За улетающею серной.

      И ни во сне, ни на яву
      Невиданные туберозы,
      И сладким вечером в траву
      Уже наклоненные лозы.

      А на обратной стороне,
      Как облака Тибета, чистой,
      Носить отрадно будет мне
      Значок великого артиста.

      Благоухающий старик,
      Негоциант или придворный,
      Взглянув, меня полюбит вмиг
      Любовью острой и упорной.

      Его однообразных дней
      Звездой я буду путеводной,
      Вино, любовниц и друзей
      Я заменю поочередно.

      И вот когда я утолю,
      Без упоенья, без страданья,
      Старинную мечту мою -
      Будить повсюду обожанье.


      9. Шестое чувство

      Прекрасно в нас влюбленное вино
      И добрый хлеб, что в печь для нас садится,
      И женщина, которою дано,
      Сперва измучившись, нам насладиться.

      Но что нам делать с розовой зарей
      Над холодеющими небесами,
      Где тишина и неземной покой,
      Что делать нам с бессмертными стихами?

      Ни съесть, ни выпить, ни поцеловать -
      Мгновение бежит неудержимо,
      И мы ломаем руки, но опять
      Осуждены идти все мимо, мимо.

      Как мальчик, игры позабыв свои,
      Следит порой за девичьим купаньем,
      И, ничего не зная о любви,
      Все ж мучится таинственным желаньем,

      Как некогда в разросшихся хвощах
      Ревела от сознания бессилья
      Тварь скользкая, почуя на плечах
      Еще не появившиеся крылья,

      Так, век за веком - скоро ли, Господь? -
      Под скальпелем природы и искусства,
      Кричит наш дух, изнемогает плоть,
      Рождая орган для шестого чувства.


      10. Слоненок

      Моя любовь к тебе сейчас - слоненок,
      Родившийся в Берлине, иль Париже,
      И топающий ватными ступнями
      По комнатам хозяина зверинца.

      Не предлагай ему французских булок,
      Не предлагай ему кочней капустных,
      Он может съесть лишь дольку мандарина,
      Кусочек сахару или конфету.

      Не плачь, о нежная, что в тесной клетке
      Он сделается посмеяньем черни,
      Чтоб в нос ему пускали дым сигары
      Приказчики под хохот мидинеток.

      Не думай, милая, что день настанет,
      Когда, взбесившись, разорвет он цепи
      И побежит по улицам, и будет,
      Как автобус, давить людей вопящих.

      Нет, пусть тебе приснится он под утро
      В парче и меди, в страусовых перьях,
      Как тот, великолепный, что когда-то
      Нес к трепетному Риму Ганнибала.


      11. Заблудившися трамвай

      Шел я по улице незнакомой
      И вдруг услышал вороний грай,
      И звоны лютни, и дальние громы,
      Передо мною летел трамвай.

      Как я вскочил на его подножку,
      Было загадкою для меня,
      В воздуже огненную дорожку
      Он оставлял и при свете дня.

      Мчался он бурей темной, крылатой,
      Он заблудился в бездне времен...
      Остановите, вагоновожатый,
      Остановите сейчас вагон.

      Позно. Уж мы обогнули стену,
      Мы проскочили сквозь рощу пальм,
      Через Неву, через Нил и Сену
      Мы прогремели по трем мостам.

      И, промелькнув у оконной рамы,
      Бросил нам вслед пытливый взгляд
      Нищий старик, - конечно, тот самый,
      Что умер в Бейруте год назад.

      Где я? Так томно и так тревожно
      Сердце мое стучит в ответ:
      Видишь вокзал, на котором можно
      В Индию Духа купить билет.

      Вывеска... кровью налитые буквы
      Гласят - зеленная, - я знаю, тут
      Вместо капусты и вместо брюквы
      Мертвые головы продают.

      В красной рубашке, с лицом, как вымя,
      Голову срезал палач и мне,
      Она лежала вместе с другими
      Здесь в ящике скользком, на самом дне.

      А в переулке забор дощатый,
      Дом в три окна и серый газон...
      Остановите, вагоновожатый,
      Остановите сейчас вагон.

      Машенька, ты здесь жила и пела,
      Мне, жениху, ковер ткала,
      Где же теперь твой голос и тело,
      Может ли быть, что ты умерла!

      Как ты стонала в своей светлице,
      Я же с напудренною косой
      Шел представляться императрице
      И не увиделся вновь с тобой.

      Понял теперь я: наша свобода
      Только оттуда бьющий свет,
      Люди и тени стоят у входа
      В зоологический сад планет.

      И сразу ветер знакомый и сладкий,
      И за мостом летит на меня
      Всадника длань в железной перчатке
      И два копыта его коня.

      Верной твердынею православья
      Впезан Исакий в вышине,
      Там отслужу молебен о здравьи
      Машеньки и панихиду по мне.

      И все ж навеки сердце угрюмо,
      И трудно дышать, и больно жить...
      Машенька, я никогда не думал,
      Что можно так любить и грустить.


      12. Ольга

      Эльга, Эльга! - звучало над полями,
      Где ломали друг другу крестцы
      С голубыми, свирепыми глазами
      И жилистыми руками молодцы.

      Ольга, Ольга! - вопили древляне
      С волосами желтыми, как мед
      Выцарапывая в раскаленной бане
      Окровавленными ногтями ход.

      И за дальними морями чужими
      Не уставала звенеть,
      То же звонкое вызванивая имя,
      Варяжская сталь в византийскую медь.

      Все забыл я, что помнил ране,
      Христианские имена,
      И твое лишь имя, Ольга, для моей гортани
      Слаще самого старого вина.

      Год за годом все неизбежней
      Запевают в крови века,
      Опьянен я тяжестью прежней
      Скандинавского костяка.

      Древних ратей воин отсталый,
      К этой жизни затая вражду,
      Сумасшедших сводов Валгаллы,
      Славных битв и пиров я жду.

      Виже череп с брагой хмельною,
      Бычьи розовые хребты,
      И валькирией надо мною,
      Ольга, Ольга, кружишь ты.


      13. У цыган

      Толстый, качался он, как в дурмане,
      Зубы блестели из-под хищных усов,
      На ярко-красном его доломане
      Сплетались узлы золотых шнуров.

      Струна... и гортанный вопль... и сразу
      Сладостно так заныла кровь моя,
      Так убедительно поверил я рассказу
      Про иные, родные мне, края.

      Вещие струны - это жилы бычьи,
      Но горькой травой питались быки,
      Гортанный голос - жалобы девичьи
      Из-под зажимающей рот руки.

      Пламя костра, пламя костра, колонны
      Красных стволов и оглушительный гик,
      Ржавые листья топчет гость влюбленный,
      Кружащийся в толпе бенгальский тигр.

      Капли крови текут с усов колючих,
      Томно ему, он сыт, он опьянел,
      Ах, здесь слишком много бубнов гремучих,
      Слишком много сладких, пахучих тел.

      Мне ли видеть его в дыму сигарном,
      Где пробки хлопают, люди кричат,
      На мокром столе чубуком янтарным
      Злого сердца отстукивающим такт?

      Мне, кто помнит его в струге алмазном,
      На убегающей к творцу реке,
      Грозою ангелов и сладким соблазном,
      С кровавой лилией в тонкой руке?

      Девушка, что же ты? Ведь гость богатый,
      Встань перед ним, как комета в ночи,
      Сердце крылатое в груди косматой
      Вырви, вырви сердце и растопчи.

      Шире, все шире, кругами, кругами
      Ходи, ходи и рукой мани,
      Так пар вечерний плавает лугами,
      Когда за лесом огни и огни.

      Вот струны-быки и слева и справа,
      Рога их - смерть, и мычанье - беда,
      У них на пастбище горькие травы,
      Колючий волчец, полынь, лебеда.

      Хочет встать, не может... кремень зубчатый,
      Зубчатый кремень, как гортанный крик,
      Под бархатной лапой, грозно подъятой,
      В его крылатое сердце проник.

      Рухнул грудью, путая аксельбанты,
      Уже ни пить, ни смотреть нельзя,
      Засуетились официанты,
      Пьяного гостя унося.

      Что ж, господа, половина шестого?
      Счет, Асмодей, нам приготовь!
      Девушка, смеясь, с полосы кремневой
      Узким язычком слизывает кровь.

      1920 г.


      14. Пьяный дервиш

      Соловьи на кипарисах и над озером луна,
      Камень черный, камень белый, много выпил я вина.
      Мне сейчас бутылка пела громче сердца моего:
      Мир лишь луч от лика друга, все иное тень его!

      Виночерпия взлюбил я не сегодня, не вчера,
      Не вчера и не сегодня пьяный с самого утра.
      И хожу и похваляюсь, что узнал я торжество:
      Мир лишь луч от лика друга, все иное тень его!

      Я бродяга и трущобник, непутевый человек,
      Все, чему я научился, все забыл теперь навек,
      Ради розовой усмешки и напева одного:
      Мир лишь луч от лика друга, все иное тень его!

      Вот иду я по могилам, где лежат мои друзья,
      О любви спросить у мертвых неужели мне нельзя?
      И кричит из ямы череп тайну гроба своего:
      Мир лишь луч от лика друга, все иное тень его!

      Под луною всколыхнулись в дымном озере струи,
      На высоких кипарисах замолчали соловьи,
      Лишь один запел так громко, тот, не певший ничего:
      Мир лишь луч от лика друга, все иное тень его!

      Ноябрь 1920 г.


      15. Леопард

      Если убитому леопарду не опалить немедленно
      усов, дух его будет преследовать охотника.
      Абиссинское поверье.


      Колдовством и ворожбою
      В тишине глухих ночей
      Леопард, убитый мною,
      Занят в комнате моей.

      Люди входят и уходят,
      Позже всех уходит та,
      Для которой в жилах бродит
      Золотая темнота.

      Поздно. Мыши засвистели,
      Глухо крякнул домовой,
      И мурлычет у постели
      Леопард, убитый мной.

      - По ущельям Добробрана
      Сизый плавает туман,
      Солнце, красное, как рана,
      Озарило Добробран.

      - Запах меда и вервены
      Ветер гонит на восток,
      И ревут, ревут гиены,
      Зарывая нос в песок.

      - Брат мой, брат мой, ревы слышишь,
      Запах чуешь, видишь дым?
      Для чего ж тогда ты дышишь
      Этим воздухом сырым?

      - Нет, ты должен, мой убийца,
      Умереть в стране моей,
      Чтоб я снова мог родиться
      В леопардовой семье.

      Неужели до рассвета
      Мне ловить лукавый зов?
      Ах, не слушал я совета,
      Не спалил ему усов!

      Только поздно! Вражья сила
      Одолела и близка:
      Вот затылок мне сдавила,
      Точно медная рука...

      Пальмы... с неба страшный пламень
      Жжет песчаный водоем...
      Данакиль припал за камень
      С пламенеющим копьем.

      Он не знает и не спросит,
      Чем душа моя горда,
      Только душу эту бросит,
      Сам не ведая куда.

      И не в силах я бороться,
      Я спокоен, я встаю,
      У жирафьего колодца
      Я окончу жизнь мою.


      16. Молитва мастеров

      Я помню древнюю молитву мастеров:
      Храни нас, Господи, от тех учеников,

      Которые хотят, чтоб наш убогий гений
      Кощунственно искал все новых откровений.

      Нам может нравиться прямой и честный враг,
      Но эти каждый наш выслеживают шаг,

      Их радует, что мы в борении, покуда
      Петр отрекается и предает Иуда.

      Лишь небу ведомы пределы наших сил,
      Потомством взвесится, кто сколько утаил.

      Что создадим мы впредь, на это власть Господня,
      Но что мы создали, то с нами посегодня.

      Всем оскорбителям мы говорим привет,
      Превозносителям мы отвечаем - нет!

      Упреки льстивые и гул молвы хвалебный
      Равно для творческой святыни непотребны.

      Вам стыдно мастера дурманить беленой,
      Как карфагенского слона перед войной.


      17. Перстень

      Уронила девушка перстень
      В колодец, в колодец ночной,
      Простирает легкие персты
      К холодной воде ключевой.

      - Возврати мой перстень, колодец,
      В нем красный цейлонский рубин,
      Что с ним будет делать народец
      Тритонов и мокрых ундин? -

      В глубине вода потемнела,
      Послышался ропот и гам:
      - Теплотою живого тела
      Твой перстень понравился нам. -

      - Мой жених изнемог от муки
      И будет он в водную гладь
      Погружать горячие руки,
      Горячие слезы ронять. -

      Над водой показались рожи
      Тритонов и мокрых ундин:
      - С человеческой кровью схожий,
      Понравился нам твой рубин. -

      - Мой жених, он живет с молитвой,
      С молитвой одной о любви,
      Попрошу, и стальною бритвой
      Откроет он вены свои. -

      - Перстень твой наверно целебный,
      Что ты молишь его с тоской,
      Выкупаешь такой волшебной
      Ценой, любовью мужской. -

      - Просто золото краше тела
      И рубины красней, чем кровь,
      И доныне я не умела
      Понять, что такое любовь.


      18. Дева-птица

      Пастух веселый
      Поутру рано
      Выгнал коров в тенистые долы
      Броселианы.

      Паслись коровы,
      И песню своих веселий
      На тростниковой
      Играл он свирели.

      И вдруг за ветвями
      Послышался голос, как будто не птичий,
      Он видит птицу, как пламя,
      С головкой милой, девичьей.

      Прерывно пенье,
      Так плачет во сне младенец,
      В черных глазах томленье,
      Как у восточных пленниц.

      Пастух дивится
      И смотрит зорко:
      - Такая красивая птица,
      А стонет так горько.

      Ее ответу
      Он внемлет, смущенный:
      - Мне подобных нету
      На земле зеленой.

      - Хоть мальчик-птица,
      Исполненный дивных желаний,
      И должен родиться
      В Броселиане,

      Но злая
      Судьба нам не даст наслажденья,
      Подумай, пастух, должна я
      Умереть до его рожденья.

      - И вот мне не любы
      Ни солнце, ни месяц высокий,
      Никому не нужны мои губы
      И бледные щеки.

      - Но всего мне жальче,
      Хоть и всего дороже,
      Что птица-мальчик
      Будет печальным тоже.

      - Он станет порхать по лугу,
      Садиться на вязы эти
      И звать подругу,
      Которой уж нет на свете.

      - Пастух, ты наверно грубый,
      Ну, что ж, я терпеть умею,
      Подойди, поцелуй мои губы
      И хрупкую шею.

      - Ты юн, захочешь жениться,
      У тебя будут дети,
      И память о Деве-птице
      Долетит до иных столетий. -

      Пастух вдыхает запах
      Кожи, солнцем нагретой,
      Слышит, на птичьих лапах
      Звенят золотые браслеты.

      Вот уже он в исступленьи,
      Что делает, сам не знает,
      Загорелые его колени
      Красные перья попирают.

      Только раз застонала птица,
      Раз один застонала,
      И в груди ее сердце биться
      Вдруг перестало.

      Она не воскреснет,
      Глаза помутнели,
      И грустные песни
      Над нею играет пастух на свирели.

      С вечерней прохладой
      Встают седые туманы,
      И гонит он к дому стадо
      Из Броселианы.


      19. Мои читатели

      Старый бродяга в Аддис-Абебе,
      Покоривший многие племена,
      Прислал ко мне черного копьеносца
      С приветом, составленным из моих стихов.
      Лейтенант, водивший канонерки
      Под огнем неприятельских батарей,
      Целую ночь над южным морем
      Читал мне на память мои стихи.
      Человек, среди толпы народа
      Застреливший императорского посла,
      Подошел пожать мне руку,
      Поблагодарить за мои стихи.

      Много их, сильных, злых и веселых,
      Убивавших слонов и людей,
      Умиравших от жажды в пустыне,
      Замерзавших на кромке вечного льда,
      Верных нашей планете,
      Сильной, веселой и злой,
      Возят мои книги в седельной сумке,
      Читают их в пальмовой роще,
      Забывают на тонущем корабле.

      Я не оскорбляю их неврастенией,
      Не унижаю душевной теплотой,
      Не надоедаю многозначительными намеками
      На содержимое выеденного яйца,
      Но когда вокруг свищут пули
      Когда волны ломают борта,
      Я учу их, как не бояться,
      Не бояться и делать что надо.
      И когда женщина с прекрасным лицом,
      Единственно дорогим во вселенной,
      Скажет: я не люблю вас, -
      Я учу их, как улыбнуться,
      И уйти и не возвращаться больше.
      А когда придет их последний час,
      Ровный, красный туман застелет взоры,
      Я научу их сразу припомнить
      Всю жестокую, милую жизнь,
      Всю родную, странную землю,
      И, представ перед ликом Бога
      С простыми и мудрыми словами,
      Ждать спокойно его суда.

      Июль 1921 г.


      20. Звездный ужас

      Это было золотою ночью,
      Золотою ночью, но безлунной,
      Он бежал, бежал через равнину,
      На колени падал, поднимался,
      Как подстреленный метался заяц,
      И горячие струились слезы

      По щекам, морщинами изрытым,
      По козлиной, старческой бородке.
      А за ним его бежали дети,
      А за ним его бежали внуки,
      И в шатре из небеленой ткани
      Брошенная правнучка визжала.

      - Возвратись, - ему кричали дети,
      И ладони складывали внуки,
      - Ничего худого не случилось,
      Овцы не наелись молочая,
      Дождь огня священного не залил,
      Ни косматый лев, ни зенд жестокий
      К нашему шатру не подходили. -

      Черная пред ним чернела круча,
      Старый кручи в темноте не видел,
      Рухнул так, что затрещали кости,
      Так, что чуть души себе не вышиб.
      И тогда еще ползти пытался,
      Но его уже схватили дети,
      За полы придерживали внуки,
      И такое он им молвил слово:

      - Горе! Горе! Страх, петля и яма
      Для того, кто на земле родился,
      Потому что столькими очами
      На него взирает с неба черный,
      И его высматривает тайны.
      Этой ночью я заснул, как должно,
      Обвернувшись шкурой, носом в землю,
      Снилась мне хорошая корова
      С выменем отвислым и раздутым,

      Под нее подполз я, поживиться
      Молоком парным, как уж, я думал,
      Только вдруг она меня лягнула,
      я перевернулся и проснулся:
      Был без шкуры я и носом к небу.
      Хорошо еще, что мне вонючка
      Правый глаз поганым соком выжгла,
      А не то, гляди я в оба глаза,
      Мертвым бы остался я на месте.
      Горе! Горе! Страх, петля и яма
      Для того, кто на земле родился. -

      Дети взоры опустили в землю,
      внуки лица спрятали локтями,
      Молчаливо ждали все, что скажет
      Старший сын с седою бородою,
      И такое тот промолвил слово:

      - С той поры, что я живу, со мною
      Ничего худого не бывало,
      И мое выстукивает сердце,
      Что и впредь худого мне не будет.
      Я хочу обоими глазами
      Посмотреть, кто это бродит в небе. -
      Вымолвил и сразу лег на землю,
      Не ничком на землю лег, спиною,
      Все стояли затаив дыханье,
      Слушали и ждали очень долго.
      Вот старик спросил, дрожа от страха:
      - Что ты видишь? - но ответа не дал
      Сын его с седою бородою.
      И когда над ним склонились братья,
      То увидели, что он не дышит,
      Что лицо его темнее меди
      Исковеркано руками смерти.

      Ух, как женщины заголосили,
      Как заплакали, завыли дети,
      Старый бороденку дергал, хрипло
      Страшные проклятья выкликая.
      На ноги вскочили восемь братьев,
      Крепких мужей, ухватили луки.
      - Выстрелим, - они сказали, - в небо
      И того, кто бродит там, подстрелим...
      Что нам это за напасть такая? -
      Но вдова умершего вскричала:
      - Мне отмщенье, а не вам отмщенье!
      Я хочу лицо его увидеть,
      Горло перервать ему зубами
      И когтями выцарапать очи. -

      Крикнула и брякнулась на землю,
      Но глаза зажмуривши, и долго
      Про себя шептала заклинанья,
      Грудь рвала себе, кусала пальцы.
      Наконец взглянула, усмехнулась
      И закуковала, как кукушка:

      - Лин, зачем ты к озеру? Линойя,
      Хороша печенка антилопы?
      Дети, у кувшина нос отбился,
      Вот я вас! Отец, вставай скорее,
      Видишь, зенды с ветками омелы
      Тростниковые корзины тащут,
      Торговать идут, не биться.
      Сколько здесь огней, народа сколько!
      Собралось все племя... славный праздник! -

      Старый успокаиваться начал,
      Трогать шишки на своих коленях,
      Дети луки опустили, внуки
      Осмелели, даже улыбнулись.

      Но когда лежавшая вскочила
      На ноги, то все позеленели,
      Все вспотели даже от испуга:
      Черная, но с белыми глазами,
      Яростно, она металась, воя:
      - Горе! Горе! Страх, петля и яма!
      Где я? Что со мною? Красный лебедь
      Гонится за мной... Дракон трехглавый
      Крадется... Уйдите, звери, звери!
      Рак, не тронь! Скорей от козерога! -

      И когда она все с тем же воем,
      С воем обезумевшей собаки,
      По хребту горы помчалась к бездне,
      Ей никто не побежал вдогонку.
      Смутные к шатрам вернулись люди,
      Сели вкруг на скалы и боялись.
      Время шло к полуночи. Гиена
      Ухнула и сразу замолчала.
      И сказали люди: - Тот, кто в небе,
      Бог иль зверь, он верно хочет жертвы.
      Надо принести ему телицу
      Непорочную, отроковицу,

      На которую досель мужчина
      Не смотрел ни разу с вожделеньем.
      Умер Гар, сошла с ума Гарайя,
      Дочери их только восемь весен,
      Может быть она и пригодится. -

      Побежали женщины и быстро
      Притащили маленькую Гарру.
      Старый поднял свой топор кремневый,
      Думал - лучше продолбить ей темя,
      Прежде чем она на небо взглянет,
      Внучка ведь она ему, и жалко -
      Но другие не дали, сказали:
      - Что за жертва с теменем долбленым?

      Положили девочку на камень,
      Плоский черный камень, на котором
      До сих пор пылал огонь священный,
      Он погас во время суматохи.
      Положили и склонили лица,
      Ждали, вот она умрет, и можно
      Будет всем пойти заснуть до солнца.
      Только девочка не умирала,
      Посмотрела вверх, потом направо,
      Где стояли братья, после снова
      Вверх и захотела спрыгнуть с камня.
      Старый не пустил, спросил: Что видишь? -
      И она ответила с досадой:
      - Ничего не вижу. Только небо
      Вогнутое, черное, пустое,
      И на небе огоньки повсюду,
      Как цветы весною на болоте. -
      Старый призадумался и молвил:
      - Посмотри еще! - И снова Гарра
      Долго, долго на небо смотрела.
      - Нет, - сказала, - это не цветочки,
      Это просто золотые пальцы
      Нам показывают на равнину,
      И на море и на горы зендов.
      И показывают, что случилось,
      Что случается и что случится. -

      Люди слушали и удивлялись:
      Так не то что дети, так мужчины
      Говорить доныне не умели,
      А у Гарры пламенели щеки,
      Искрились глаза, алели губы,
      Руки поднимались к небу, точно
      Улететь она хотела в небо.
      И она запела вдруг так звонко,
      Словно ветер в тростниковой чаще,
      Ветер с гор Ирана на Евфрате.

      Мелле было восемнадцать весен,
      Но она не ведала мужчины,
      Вот она упала рядом с Гаррой,
      Посмотрела и запела тоже.
      А за Меллой Аха, и за Ахой
      Урр, ее жених, и вот все племя
      Полегло и пело, пело, пело,
      Словно жаворонки жарким полднем
      Или смутным вечером лягушки.

      Только старый отошел в сторонку,
      Зажимая уши кулаками,
      И слеза катилась за слезою
      Из его единственного глаза.
      Он свое оплакивал паденье
      С кручи, шишки на своих коленях,
      Гарра и вдову его, и время
      Прежнее, когда смотрели люди
      На равнину, где паслось их стадо,
      На воду, где пробегал их парус,
      На траву, где их играли дети,
      А не в небо черное, где блещут
      Недоступные чужие звезды.

      Декабрь 1920 -
      февраль 1921 гг.



На предыдущую страницу  
English language  
Your language of a site:  
   
ИЗМЕНЕНИЕ ДИЗАЙНА 
   
Выбрать другой дизайн сайта  
   
Царское Село- город Пушкин 
   
Царское Село- город Пушкин  
География и климат  
Исторический очерк  
Общие сведения  
Дворцы и парки  
Панорама Царского Села  
Путеводитель по Царскому Селу  
Янтарная Комната  
Храмы Царского Села  
Исторические традиции  
Музеи Царского Села  
Царское Село- Город Муз  
Сочинения А.С.Пушкина в 10 томах  
Царскосельский Карнавал  
Царскосельская премия  
Виртуальная Выставка  
Гостевая книга  
   
Пушкинский район
Санкт-Петербурга
 
   
Горячая информация  
   
ТОРГОВО- ПРОМЫШЛЕННАЯ ПАЛАТА 
   
Что такое ТПП  
   
СТАТИСТИКА 
   


Более 50 млн. посещений от старта - 02 августа 1999 года!
 
Обзор статистики  
Размещение рекламы  
   
РЕКЛАМА 
   
 
   
ИНСТРУМЕНТЫ ПОИСКА  
   

Поиск на сервере:

Разделяйте слова пробелами
Логика:


Примечание:
- Поиск в архиве прессы на сервере прессы

Тип поиска:
Быстрый поиск
Обстоятельный_поиск
Регистр слов:
Нечувствительно
Чувcтвительно
Язык:
English
Русский
Лимит документов:

 

Copyright -1999
Oleg Novikov
All Rights reserved



MMMD-технология
MMMD-технология





Сетевое издание: "Портал города Пушкина (Царского Села)"
Номер свидетельства: ЭЛ № ФС 77 - 54314,
выдан 29.05.2013г. Роскомнадзор
Учредитель: Торгово-промышленная палата городов Пушкина и Павловска
Адрес редакции 196601, РФ, Санкт-Петербург, г. Пушкин, Октябрьский б-р, д. 50/30,т.+7(812) 476-85-88
Главный редактор: Екатерина Николаевна Бабич
(6+)

 

Новости Царского Села Новости Царского Села Новости Царского Села




Компания «Колвэй» представляет:

Коттеджный поселок во Всеволожске - американские стандарты по российским ценам.
Коттеджный поселок во Всеволожске «Новое Кюмлино»

ПОДРОБНЕЕ....




ООО “Сигма-консалтинг”, регистрация фирм, бухгалтерский аутсорсинг, налоговый консалтинг
ООО “Сигма-консалтинг”, регистрация фирм, бухгалтерский аутсорсинг, налоговый консалтинг




СБОР ГУМАНИТАРНОЙ ПОМОЩИ ЖИТЕЛЯМ ДОНБАССА

Национально - освободительное движение Санкт-Петербурга и Ленинградской области
ведёт приём гуманитарной помощи для жителей Донбасса каждую субботу (октябрь, ноябрь) с 10.00 до 17.00
по адресу: г. Пушкин, улица Ленинградская д. 35 (палатка рядом с универсамом «Пятёрочка»)
контактное лицо: координатор НОД по ЛО
Сергей Николаевич Устинов Тел.: 8 911 955 59 29
nod.ustinov@mail.ru
создана группа в Контакте - гуманитарный штаб НОД Северо-Запад( http://vk.com/spasdonbass )
для отчета о ходе сбора гуманитарной помощи.
СБОР ГУМАНИТАРНОЙ ПОМОЩИ ЖИТЕЛЯМ ДОНБАССА

…За Донбасс!





О Системе Торгово-промышленных палат в Российской Федерации