Первый веб-сайт в Мире на основе MMMD-технологии!

6+
      Н. Гумилев


      Стихотворения
      (посмертный сборник)

      1922 г.
      (Под редакцией Георгия Иванова)




      1. Индюк

      На утре памяти неверной
      Я вспоминаю пестрый луг,
      Где царствовал высокомерный
      Мной обожаемый индюк.

      Была в нем злоба и свобода,
      Был клюв его, как пламя, ал,
      И за мои четыре года
      Меня он остро презирал.

      Ни шоколад, ни карамели,
      Ни ананасная вода
      Меня утешить не умели
      В сознаньи моего стыда.

      И вновь пришла беда большая,
      И стыд, горе детских лет:
      Ты, обожаемая, злая -
      Мне гордо отвечаешь: "Нет!"

      Но все проходит в жизни зыбкой -
      Пройдет любовь,пройдет тоска,
      И вспомню я тебя с улыбкой,
      Как вспоминаю индюка.

      1920 г.


      2. * * *

      Нет, ничего не изменилось
      В природе бедной и простой,
      Все только дивно озарилось
      Невыразимой красотой.

      Такой и я вится наверно
      Людская немощная плоть,
      Когда ее из тьмы безмерной
      В час судный воззовет Господь.

      Знай, друг мой гордый, друг мой нежный,
      С тобою, лишь с тобой одной,
      Рыжеволосой, белоснежной,
      Я стал на миг самим собой.

      Ты улыбнулась, дорогая,
      И ты не поняла сама,
      Как ты сияешь, и какая
      Вокруг тебя сгустилась тьма.

      1920 г.


      3. * * *

      Поэт ленив, хоть лебединый
      В его душе не меркнет день,
      Алмазы, яхонты, рубины
      Стихов ему рассыпать лень.

      Его закон - неутомимо,
      Как скряга, в памяти сбирать
      Улыбки женщины любимой,
      Зеленый взор и неба гладь.

      Дремать Танкредом у Армиды,
      Ахиллом возле кораблей,
      Лелея детские обиды
      На неосмысленных людей.

      Так будьте же благословенны,
      Слова жестокие любви,
      Рождающие огнь мгновенный
      В текущей нектаром крови!

      Он встал. пегас воззнеся быстрый,
      По ветру грива, и летит,
      И сыплются стихи, как искры,
      Из-под сверкающих копыт.

      1920 г.


      Отрывки 1920 - 1921 гг.

      4. 1.

      Я часто дкмаю о старости своей,
      О мудрости и покое.


      5. 2.

      А я уже стою в саду иной земли,
      Среди кровавых роз и влажных лилий,
      И повествует мне гекзаметром Вергилий
      О высшей радости земли.


      6. 3.

      Колокольные звоны
      И зеленые клены,
      И летучие мыши,
      И Шекспир, и Овидий,
      Для того, кто их слышит,
      Для того, кто их видит,
      Оттого все на свете
      И грустит о поэте.


      7. 4.

      Я рад, что он уходит, чад угарный,
      Мне двадцать лет тому назад сознанье
      Застлавший, как туман кровавый
      Схватившемуся в ярости за нож;
      Что тело женщины меня не дразнит,
      Что слава женщины меня не ранит,
      Что я в ветвях не вижу рук воздетых,
      Не слышу вздохов в шорохе травы.

      Высокий дуб себе Господь построил
      На рубеже своих святых владений
      С владеньями владыки Люцифера...


      8. 5.

      Трагикомедией - названьем "человек" -
      Был девятнадцатый смешной и страшный век,
      Век страшный потому, что в полном цвете силы
      Смотрел он на небо, как смотрят в глубь могилы,
      И потому смешной, что думал он найти
      В недостижимое доступные пути.
      Век героических надежд и совершений...


      9. Сентиментальное путешествие

      I

      Серебром холодной зари
      Озаряется небосвод,
      Меж Стамбулом и Скутари
      Пробирается пароход.
      Как дельфины, пляшут ладьи,
      И так радостно солоны
      Молодые губы твои
      От соленой морской волны.
      Вот, как рыжая грива льва,
      Поднялись три большие скалы -
      Это Принцевы острова
      Выступают из синей мглы.
      В море просветы янтаря
      И кровавых кораллов лес,
      Иль то розовая заря
      Утонула, сойдя с небес?
      Нет, то просто красных медуз
      Проплывает огромный рой,
      Так сказал нам один француз, -
      Он ухаживал за тобой.
      Посмотри, он идет опять
      И целует руку твою...
      Но могу ли я ревновать, -
      Я, который слишком люблю?..
      Ведь всю ночь, пока ты спала,
      Ни на миг я не мог заснуть,
      Все смотрел, как дивно бела
      С царским кубком схожая грудь.
      И плывем мы древним путем
      Перелетных веселых птиц,
      Наяву, не во сне плывем
      К золотой стране небылиц.


      II

      Сеткой путанной мачт и рей,
      И домов, сбежавших с вершин,
      Поднялся пред нами Пирей,
      Корабельщик старый Афин.
      Паровоз упрямый, пыхти!
      Дребезжи и скрипи, вагон!
      Нам дано наконец прийти
      Под давно родной небосклон.
      Покрывает июльский дождь
      Жемчугами твою вуаль,
      Тонкий абрис масличных рощ
      Нам бросает навстречу даль.
      Мы в Афинах. Бежим скорей
      По тропинкам и по скалам:
      За оградою тополей
      Встал высокий мраморный храм.
      Храм Палладе. До этих пор
      Ты была не совсем моя.
      Брось в расселину луидор -
      И могучей станешь, как я.
      Ты поймешь, что страшного нет,
      И печального тоже нет,
      И в душе твоей вспыхнет свет
      Самых вольных божьих комет.
      Но мы станем одно вдвоем
      В этот тихий вечерний час,
      И богиня с длиным копьем
      Повенчает для славы нас.


      III

      Чайки манят нас в Порт-Саид,
      Ветер зной из пустыни донес,
      Остается направо Крит,
      А налево милый Родос.
      Вот широкий Лессепсов мол,
      Ослепительные дома,
      Гул, как будто от роя пчел,
      И на пристани кутерьма.
      Дело важное здесь нам есть, -
      Без него был бы день наш пуст, -
      На террасе отеля сесть
      И спросить печеных лангуст.
      Ничего нет в мире вкусней
      Розоватого их хвоста,
      Если соком рейнских полей
      Пряность легкая полита.
      Теплый вечер. Смолкает гам.
      И дома в прозрачной тени.
      По утихнувшим площадям
      Мы с тобой проходим одни.
      Я рассказываю тебе,
      Овладев рукою твоей,
      О чудесной, как сон, судьбе,
      О твоей судьбе и моей.
      Вспоминаю, что в прошлом был
      Месяц черный, как черный ад,
      Мы расстались, и я манил
      Лишь стихами тебя назад.
      Только вспомнишь - и нет вокруг
      Тонких пальм, и фонтан не бьет,
      Чтобы ехать дальше на юг,
      Нас не ждет большой пароход.
      Петербургская злая ночь...
      Я один, и перо в руке,
      И никто не может помочь
      Безысходной моей тоске...
      Со стихами грустят листы,
      Может быть, ты их не прочтешь...
      Ах, зачем поверила ты
      В человечью скучную ложь?
      Я люблю, бессмертно люблю
      Все, что пело в твоих словах,
      И скорблю, смертельно скорблю
      О твоих губах-лепестках,
      Яд любви и позор мечты!
      Обессилен, не знаю я -
      Что же сон? Жестокая ты
      Или нежная и моя?

      Февраль 1920 г.


      10. О. Н. Арбениной

      Я молчу - во взорах видно горе,
      Говорю - мои слова так злы!
      Ах! Когда ж я вновь увижу море,
      Синие и пенные валы?

      Белый парус, белых, белых чаек
      Или ночью длинный лунный мост,
      Позабыв о прошлом и не чая
      Ничего в грядущем, кроме звезд?!

      Видно, я суровому Нерею
      Мог когда-то очень угодить,
      Что теперь - его, и не умею
      Ни полей, ни леса полюбить.

      Боже, будь я самым сильным князем,
      Но живи от моря вдалеке,
      Я б, наверно, повалившись наземь,
      Грыз ее и бил в слепой тоске.


      11. Приглашение в путешествие

      Уедем, бросим край докучный
      И каменные города,
      Где вам и холодно, и скучно,
      И даже страшно иногда.
      Нежней цветы и звезды ярче
      В стране, где светит Южный Крест,
      В стране, богатой, словно ларчик
      Для очарованных невест.
      Мы дом построим выше ели,
      Мы камнем выложим углы
      И красным деревом панели,
      А полисандровым - полы.
      И средь разбросанных тропинок
      В огромном розовом саду
      Мерцанье будет пестрых спинок
      Жуков, похожих на звезду.
      Уедем! Разве вам не надо
      В тот час, как солнце поднялось,
      Услышать срашные баллады,
      Рассказы абиссинских роз:
      О древних сказочных царицах,
      О львах в короне из цветов,
      О черных ангелах, о птицах,
      Что гнезда вьют средь облаков.
      Найдем мы старого араба,
      Читающего нараспев
      Стих про Рустема и Зораба
      Или про занзибарских дев.
      Когда же нам накучат сказки,
      Двенадцать стройных негритят
      Закружатся пред нами в пляске
      И отдохнуть не захотят.
      И будут приезжать к нам в гости,
      Когда весной пойдут дожди,
      В уборах из слоновой кости
      Великолепные вожди.
      В горах, где весело, где ветры
      Кричат, рубить я стану лес,
      Смолою пахнущие кедры,
      Платан, встающий до небес.
      Я буду изменять движенье
      Рек, льющихся по крутизне,
      Указывая им служенье,
      Угодное отныне мне.
      А вы - вы будете с цветами,
      И я вам подарю газель
      С такими нежными глазами,
      Что, кажется, поет свирель,
      Ильптицу райскую, что краше
      И огненных зарниц, и роз,
      Порхать над темно-русой вашей
      Чудесной шапочкой волос.
      Когда же смерть, грустя немного,
      Скользя по роковой меже,
      Войдет и станет у порога, -
      Мы скажем смерти: "Как, уже?"
      И, не тоскуя, не мечтая,
      Пойдем высоко в Божий рай,
      С улыбкой ясной узнавая
      Повсюду нам знакомый край.

      1918 г.


      12. * * *

      Когда, изнемогши от муки,
      Я больше ее не люблю,
      Какие-то бледные руки
      Ложатся на душу мою.

      И чьи-то печальные очи
      Зовут меня тихо назад,
      Во мраке остынувшей ночи
      Нездешней мольбою горят.

      И снова, рыдая от муки,
      Проклявши свое бытие,
      Целую я бледные руки
      И тихие очи ее.


      13. Надпись на книге

      Георгию Иванову

      Милый мальчик, томный, томный,
      Помни - Хлои больше нет.
      Хлоя сделалась нескромной,
      Ею славится балет.

      Пляшет нимфой, пляшет Айшей
      И грассирует "Ca y est".
      Будь смелей и подражай же
      Кавалеру де Грие.

      Пей вино, простись с тоскою,
      И заманчиво-легко
      Ты добудешь - прежде Хлою,
      А теперь Манон Леско.

      1912 г.


      14. * * *

      На далекой звезде Венере
      Солнце пламенней и золотистей,
      На Венере, ах, на Венере
      У деревьев синие листья.

      Всюду вольные звонкие воды,
      Реки гейзеры, водопады
      Распевают в полдень песнь свободы,
      Ночью пламенеют, как лампады.

      На Венере, ах, на Венере
      Нету слов обидных иль властных,
      Говорят ангелы на Венере
      Языком из одних только гласных.

      Если скажут еа иль аи,
      Это радостное обещанье,
      Уо, ао - о древнем рае
      Золотое воспоминанье.

      На Венере, ах, на Венере
      Нету смерти терпкой и душной,
      Если умирают на Венере,
      Превращаются в пар воздушный.

      И блуждают золотые дымы
      В синих, синих вечерних кущах
      Иль, как радостные пилигримы,
      Навещают еще живущих.

      Июль 1921 г.


      15. * * *

      Я сам над собой насмеялся
      И сам я себя обманул,
      Когда мог подумать, что в мире
      Есть кто-нибудь, кроме тебя.

      Лишь белая, в белой одежде,
      Как в пеплуме древних богинь,
      Ты держишь хрустальную сферу
      В прозрачных и тонких пертах.

      А все океаны, все горы,
      Архангелы, люди, цветы -
      Они в хрустале отразились
      Прозрачных девических глаз.

      Как странно подумать, что в мире
      Есть кто-нибудь, кроме тебя,
      Что сам я не только ночная
      Бессонная песнь о тебе.

      Но свет у тебя за плечами,
      Такой ослепительный свет,
      Там длинные пламени реют,
      Как два золоченых крыла.

      Август 1921 г.


      16. Евангелическая церковь

      Тот дом был красная, слепая,
      Остроконечная стена,
      И только наверху, сверкая,
      Два узких виделись окна.

      Я дверь толкнул. Мне ясно было,
      Здесь не откажут пришлецу,
      Так может мертвый лечь в могилу,
      Так может сын войти к отцу.

      Дрожал вверху под самым сводом
      Неясный остов корабля,
      Который плыл по бурным водам
      С надежным кормчим у руля.

      А снизу шум взносился многий,
      То пела за скамьей скамья,
      И был пред ними некто строгий,
      Читавший книгу Бытия.

      И в тот же самый миг безмерность
      Мне в грудь плеснула, как волна,
      И понял я, что достоверность
      Теперь навек обретена.

      Когда я вышел, увидали
      Мои глаза, что мир стал нем,
      Предметы мира убегали,
      Их будто не было совсем.

      И только на заре слепящей,
      Где небом кончилась земля,
      Призывно реял уходящий
      Флаг неземного корабля.

      1919 г.


      17. Мой час

      Еще не наступил рассвет,
      Ни ночи нет, ни утра нет,
      Ворона под моим окном
      Спросонья шевелит крылом,
      И в небе за звездой звезда
      Истаивает навсегда.

      Вот час, когда я все могу:
      Проникнуть помыслом к врагу
      Беспомощному и на грудь
      Кошмаром гривистым вскакнуть.
      Иль в спальню девушки войти,
      Куда лишь ангел знал пути,
      И в сонной памяти ее,
      Лучом прорезав забытье,
      Запечатлеть свои черты,
      Как символ высшей красоты.

      Но тихо в мире, тихо так,
      Что внятен осторожный шаг
      Ночного зверя и полет
      Совы, кочевницы высот.
      А где-то пляшет океан,
      Над ним белесый встал туман,
      Как дым из трубки моряка,
      Чей труп чуть виден из песка.
      Передрассветный ветерок
      Струится, весел и жесток,
      Так странно весел, точно я,
      Жесток - совсем судьба моя.

      Чужая жизнь - на что она?
      Свою ли выпью я до дна?
      Пойму ль всей волею моей
      Единый из земных стеблей?
      Вы, спящие вокруг меня,
      Вы, не встречающие дня,
      За то, что пощадил я вас
      И одиноко сжег свой час,
      Оставьте завтрашнюю тьму
      Мне так же встретить одному.

      1919 г.


      18. Естество

      Я не печалюсь, что с природы
      Покров, ее скрывавший, снят,
      Что древний лес, седые воды
      Не кроют фавнов и наяд.

      Не человеческою речью
      Гудят пустынные ветра,
      И не усталость человечью
      Нам возвещают вечера.

      Нет, в этих медленных, инертных
      Преображеньях естества -
      Залог бессмертия для смертных,
      Первоначальные слова.

      Поэт, лишь ты единый в силе
      Постичь ужасный тот язык,
      Которым сфинксы говорили
      В кругу драконовых владык.

      Стань ныне вещью, богом бывши,
      И слово веще возгласи,
      Чтоб шар земной, тебя родивший,
      Вдруг дрогнул на своей оси.


      19. К * * *

      Если всретишь меня, не узнаешь,
      Назовут - едва ли припомнишь.
      Только раз говорил я с тобою,
      Только раз целовал твои руки.

      Но, клянусь, - ты будешь моею,
      Даже если ты любишь другого,
      Даже если долгие годы
      Не удастся тебя мне встретить.

      Я клянусь тебе белым храмом,
      Что мы вместе видели на рассвете,
      В этом храме венчал нас незримо
      Серафим с пылающим взором.

      Я клянусь тебе всеми снами,
      Что я вижу теперь каждой ночью,
      И моей великой тоскою
      О тебе в великой пустыне,

      В той пустыне, где горы вставали,
      Как твои молодые груди,
      И закаты в небе пылали,
      Как твои кровавые губы.


      20. * * *

      С тобой мы связаны одною цепью,
      Но я доволен и пою,
      Я небывалому великолепью
      Живую душу отдаю.
      А ты поглядываешь исподлобья
      На солнце, на меня, на всех,
      Для девичьего твоего незлобья
      Вселенная - пустой орех.
      И все-то споришь ты, и взоры строги,
      И неудачней с каждым днем
      Замысловатые твои предлоги,
      Чтобы не быть со мной вдвоем.

      1920 г.


      21. * * *

      Ветла чернела. На вершине
      Грачи топорщились слегка,
      В долине неба синей-синей
      Паслись, как овцы, облака.
      И ты с покорностью во взоре
      Сказала: "Влюблена я в вас", -
      Кругом трава была, как море,
      Послеполуденный был час.
      Я целовал пыланья лета,
      Тень трав на розовых щеках,
      Благоуханный праздник света
      На бронзовых твоих кудрях.
      И ты казалась мне желанной,
      Как небывалая страна,
      Какой-то край обетованный
      Восторгов, песен и вина.

      1920 г.


      22. Мадригал полковой даме

      Как гурия в магометанском
      Эдеме, розах и шелку,
      Так вы в лейб-гвардии уланском
      Ее Величества полку.

      1914 г.


      23. * * *

      Вот девушка с газельими глазами
      Выходит замуж за американца...
      Зачем Колумб Америку открыл?

      1917 г.

      24. Из пятистопных ямбов

      Я не скорблю. Так было надо. Правый
      Перед собой, не знаю я обид.
      Ни тайнами, ни радостью, ни славой
      Мгновенный мир меня не обольстит,
      И женский взор, то нежный, то лукавый,
      Лишь изредка меня во сне томит.

      Лишь изредка надменно и лукаво
      Во мне кричит ветшающий Адам,
      Но тот, кто видел лилию Хирама,
      Тот не грустит по сказочным садам
      И набожно возводит стены храма,
      Угодного земле и небесам.

      Нас много здесь собралось с молотками,
      И вместе нам работать веселей,
      Одна любовь сковала нас цепями,
      Что адаманта тверже и светлей,
      И манит белоснежными крылами
      Каких-то небывалых лебедей.

      Нас много, но одни во власти ночи,
      А колыбель других еще пуста,
      О тех скорбит, а о других пророчит
      Земных зеленых весен красота,
      Я ж - прошлого увидевшие очи,
      Грядущего разверстые уста.

      Все выше храм, торжественный и дивный,
      В нем дышит ладан, и поет орган.
      Сияют нимбы. Облак переливный
      Свечей, и солнце - радужный туман.
      И слышен голос мастера призывный
      Нам, каменщикам всех времен и стран.


      25. Всадник

      Всадник ехал по дороге,
      Было поздно, выли псы,
      Волчье солнце - месяц строгий
      Лил сиянье на овсы.

      И внезапно за деревней
      Белый камень возле пня
      Испугал усмешкой древней
      Задрожавшего коня.

      Тот метнулся. Темным бредом
      Вдруг ворвался в душу сам
      Древний ужас, тот, что ведом
      В мире только лошадям.

      Дальний гул землетрясений,
      Пестрых тигров хищный вой
      И победы привидений
      Над живыми в час ночной.

      Очи круглы и кровавы,
      Ноздри пеною полны,
      Конь, как будто топчет травы,
      Разрывает грудью льны.

      Он то стелется по шири,
      То слетает с черных круч
      И не знает, где он - в мире
      Или среди черных туч.

      Утро. Камень у дороги
      Робко спрятал свой оскал,
      Волчье солнце - месяц строгий
      Освещать его устал.

      На селе собаки выли,
      Люди хмуро в церковь шли,
      Конь один пришел весь в мыле, -
      Господина не нашли.


      26. * * *

      Нет тебя тревожней и капризней,
      Но тебе я предался давно,
      Оттого, что много, много жизней
      Ты умеешь волей слить в одно.

      И сегодня небо было серо,
      День прошел в томительном бреду,
      За окном, на мокром дерне сквера,
      Дети не инрали в чехарду.

      Ты смотрела старые гравюры,
      Прдпирая голову рукой,
      И смешно-нелепые фигуры
      Проходили скучной чередой.

      Посмотри, мой милый, видишь - птица,
      Вот и всадник, конь его так быстр,
      Но так странно хмурится и злится
      Этот сановитый бургомистр.

      А потом читала мне про принца:
      Был он нежен, набожен и чист,
      И рукав мой кончиком мизинца
      Трогала, повертывая лист.

      Но когда дневные смолкли звуки
      И взошла над городом луна,
      Ты внезапно заломила руки,
      Стала так мучительно бледна.

      Пред тобой смущенно и несмело
      Я молчал, мечтая об одном:
      Чтобы скрипка ласковая пела
      И тебе о рае золотом.


      27. На Палатине

      Измучен огненной жарой,
      Я лег за камнем на горе,
      И солнце плыло надо мной,
      И небо стало в серебре.

      Цветы склонялись с высоты
      На мрамор брошенной плиты,
      Дышали нежно, и была
      Плита горячая бела.

      И ящер средь горячих трав,
      Как странный и большой цветок,
      К лазури голову подняв,
      Смотрел - и двинуться не мог.

      Ах, если б умер я в тот миг,
      Я твердо знаю, я б проник
      К богам в Элизиум святой
      И пил бы нектар золотой,

      А рай оставил бы для тех,
      Кто помнит ночь и верит в грех,
      Кто тайно каждому стеблю
      Не говорит свое "люблю".


      28. Акростих

      Аддис-Абеба, город роз,
      На берегу ручьев прозрачных,
      Небесный див тебя принес,
      Алмазной, средь ущелий мрачных.

      Армидин сад... Там пилигрим
      Хранит обет любви неясной,
      Мы все склоняемся пред ним,
      А розы душны, розы красны.

      Там смотрит в душу чей-то взор,
      Отравы полный и обманов,
      В садах высоких сикомор,
      Аллеях сумрачных платанов.

      Март-апрель 1911 г.
      Царское Село



      29. * * *

      Я не знаю этой жизни - ах, она сложней
      Утром синих, на закате голубых теней.


      30. Тразименское озеро

      Зеленое, все в пенистых буграх,
      Как горсть воды, из океана взятой,
      Но пригоршней гиганта чуть разжатой,
      Оно томится в плоских берегах.

      Не блещет плуг на мокрых бороздах,
      И медлен буйвол грузный и рогатый,
      Здесь темной думой удручен вожатый,
      Здесь зреет хмель, но лавр уже зачах.

      Лишь иногда, наскучивши покоем,
      С кипеньем, гулом, гиканьем и воем
      Оно своих не хочет берегов.

      Как будто вновь под ратью Ганнибала
      Вздохнули скалы, слышен вой шакала
      И трубный голос бешеных слонов.


      31. Акростих

      Ангел лег у края небосклона,
      Наклонившись, удивлялся безднам:
      Новый мир был синим и беззвездным,
      Ад молчал, не слышалось ни стона.

      Алой крови робкое биенье,
      Хрупких рук испуг и содроганье,
      Миру снов досталось в обладанье
      Ангела святое отраженье.

      Тесно в мире, пусть живет, мечтая
      О любви, о свете и о тени,
      В ужасе предвечном открывая
      Азбуку своих же откровений.


      32. * * *

      И год второй к концу склоняется,
      Но так же реют знамена,
      И так же буйно издевается
      Над нашей мудростью война.

      Вслед за ее крылатым гением,
      Всегда играющим вничью,
      С победной музыкой и пением
      Идут войска в столицу... Чью?

      И сосчитают ли потопленных
      Во время трудных переправ,
      Забытых на полях потоптанных
      И громких в летописях слав?

      Иль зори будущие ясные
      Увидят мир таким, как встарь, -
      Огромные гвоздики красные,
      И на гвоздиках спит дикарь.

      Чудовищ слышны ревы мирные,
      Вдруг хлещут бешено дожди,
      И все затягивают жирные
      Светло-зеленые хвощи.

      Не все ль равно? Пусть время катится,
      Мы поняли тебя, земля:
      Ты только хмурая привратница
      У входа в Божии поля.


      32. (Вариант)
      Двенадцатый год.


      Как будто год нащ роковой
      Двунадесятый возвращался.
      Е. Ростопчина


      Он близок, слышит лес и степь его.
      Какой теперь он кроет ков,
      Год Золотой Орды, Отрепьева,
      Двунадесяти языков.

      Вслед за его крылатым гением,
      Всегда играющим вничью,
      С военной музыкой или пением
      Войдут войска в столицу... - чью?

      И сосчитают ли потопленных
      Во время трудных переправ,
      Забытых на полях потоптанных,
      Но громких в летописи слав?

      Кто смелый?.. Но к чему допрашивать!
      Туманно небо, воет пес,
      В душе темно, - пора докашивать
      Перестоявшийся покос.

      Чума, война иль революция,
      В пожарах села, луг в крови!
      Но только б спела скрипка Муция
      Песнь Торжествующей Любви.

      11 мая 1911 г.


      33. Вилла Боргезе

      Из камня серого иссеченные вазы,
      И купы царственные ясеня, и бук,
      И от фонтанов ввысь летящие алмазы,
      И тихим вечером баюкаемый луг.

      В аллеях сумрачных затерянные пары
      Так по-осеннему тервожны и бледны,
      Как будто полночью их мучают кошмары
      Иль пеньем ангелов сжигают душу сны.

      Здесь принцы грезили о крови и железе,
      И девы нежные о счастии вдвоем,
      Здесь бледный кардинал пронзил себя ножом.

      Но дальше, призраки! Над виллою Боргезе
      Сквозь тучи золотом блеснула тишина, -
      То учит забывать встающая луна.


      34. Конквистадор

      От далеких селений,
      Сквозь леса и овраги,
      На праздник мучений
      Собирались бродяги.

      Палач приготовил
      Свой молот зловещий,
      И запаха крови
      Возжаждали клещи.

      И пел конквистадор,
      Привязан у пальмы:
      До области ада
      Изведали даль мы.

      Вот странные воды,
      Где смертный не плавал,
      Где, рыцарь невзгоды,
      Скитается дьявол.

      А дальше не будет
      Ни моря, ни неба,
      Там служат Иуде
      Постыдные требы.

      Но пелись баллады
      В вечерних тавернах,
      Что ждет Эльдорадо
      Отважных и верных.

      Под звуки органа
      Твердили аббаты,
      Что за морем страны
      Так дивно богаты.

      И в сонных глубинах
      Мы видели город,
      Где алых рубинов
      Возносятся горы.

      И пламя клубилось,
      И ждал конквистадор,
      Чтоб в смерти открылось
      Ему Эльдорадо.


      35. * * *

      Пролетела стрела
      Голубого Эрота,
      И любовь умерла,
      И настала дремота.

      В сердце легкая дрожь
      Золотого похмелья,
      Золотого, как рожь,
      Как ее ожерелье.

      Снова лес и поля
      Мне открылись, как в детстве,
      И запутался я
      В этом милом наследстве.

      Легкий шорох шагов,
      И на белой тропинке
      Грузных майских жуков
      Изумрудные спинки.

      Но в душе у меня
      Затаилась тревога,
      Вот прольется, звеня,
      Зов осеннего рога.

      Зорко смотрит Эрот,
      Он не бросил колчана...
      И пылающий рот
      Багровеет, как рана.


      36. * * *

      Да, мир хорош, как старец у порога,
      Что путника ведет во имя Бога
      В заране предназначенный покой,
      А вечером, простой и благодушный,
      Приказывает дочери послушной
      Войти к нему и стать его женой.

      Но кто же я, отступник богомольный,
      Обретший все и вечно недовольный,
      Сдружившийся с луной и тишиной?
      Мне это счастье только указанье,
      Что мне не лжет мое воспоминанье,
      И пил я воду родины иной.

      1911 г.


      37. Новорожденному С. Л.

      Вот голос томительно звонок...
      Зовет меня голос войны,
      Но я рад, что еще ребенок
      Глотнул воздушной волны.

      Он будет ходить по дорогам
      И будет читать стихи,
      И он искупит пред Богом
      Многие наши грехи.

      Когда от народов, титанов
      Сразившихся, дрогнула твердь,
      И в грохоте барабанов,
      И в трубном рычании - смерть, -

      Лишь он сохраняет семя
      Грядущей мирной весны,
      Ему обещает время
      Осуществленные сны.

      Он будет любимец Бога,
      Он поймет свое торжество,
      Он должен. Мы билися много
      И страдали мы за него.

      20 июля 1914 г.


      38. Франции

      О, Франция, ты призрак сна,
      Ты только образ, вечно милый,
      Ты только слабая жена
      Народов грубости и силы.

      Твоя разряженная рать,
      Твои мечи, твои знамена,
      Они не в силах отражать
      Тебе враждебные племена.

      Когда примчалася война
      С железной тучей иноземцев,
      То ты была покорена,
      И ты была в плену у немцев.

      И раньше... вспомни страдный год,
      Когда слабел твой гордый идол,
      Его испуганный народ
      Врагу властительному выдал.

      Заслыша тяжких ратей гром,
      Ты трепетала, словно птица, -
      И вот на берегу глухом
      Стоит великая гробница.

      А твой веселый звонкий рог,
      Победный рог завоеваний,
      Теперь он беден и убог,
      Он только яд твоих мечтаний.

      И ты стоишь, обнажена,
      На золотом роскошном троне,
      Но красота твоя, жена,
      Тебе спасительнее брони.

      Где пел Гюго, где жил Вольтер,
      Страдал Бодлер, богов товарищ,
      Там не посмеет изувер
      Плясать на зареве пожарищ.

      И если близок час войны
      И ты осуждена паденью,
      То вечно будут наши сны
      С твоей блуждающею тенью.

      И нет, не нам, твоим жрецам,
      Разбить в куски скрижаль закона
      И бросить пламя в Notre-Dame,
      Разрушить стены Пантеона.

      Твоя война - для нас война,
      Покинь же сумрачные станы -
      Чтоб песней звонкой, как струна,
      Целить запекшиеся раны.

      Что значит в битве алость губ?
      Ты только сказка, отойди же,
      Лишь через наш золодный труп
      Пройдут враги, чтоб быть в Париже.

      1907 г.
      Париж



      39. Надпись

      на переводе "Эмалей и камей"

      М. Лозинскому

      Как путник, препоясав чресла,
      Идет к неведомой стране,
      Так ты, усевшись глубже в кресло,
      Поправишь на носу пенсне.

      И, не пленяясь блеском ложным,
      Хоть благосклонней, чем всегда,
      Движеньем верно-осторожным
      Вдруг всунешь в книгу нож... тогда

      Стихи великого Тео
      Тебя достойны одного.

      1 марта 1914 г.


      40. * * *

      Перед ночью северной, короткой -
      И за нею зори, словно кровь, -
      Подошла неслышною походкой,
      Посмотрела на меня любовь.

      Отравила взглядом и дыханьем,
      Слаще роз дыханьем, и ушла
      В белый май с его очарованьем,
      В невские, слепые зеркала.

      У кого я попрошу совета,
      Как до легкой осени дожить,
      Чтобы это огненной лето
      Не могло меня испепелить?

      Тихий снег засыплет грусть и горе,
      И не будет жалко ничего,
      Будет ветер, будут в Черном море
      Бури кликать друга своего.

      Я скажу ей: "Хочешь, мы уедем
      К небесам, не к белым, к голубым.
      Ничего не скажем мы соседям, -
      Ни твоим, царевна, ни моим?"

      Не откажешься тогда, я знаю...
      Только б лето поскорей прошло,
      Только бы скорей дорогу к раю
      Милым, хрупким снегом замело.

      1916 г.


      41. Ночью

      Скоро полночь, свеча догорела.
      О, заснуть бы, заснуть поскорей,
      Но смиряйся, проклятое тело,
      Перед волей мужскою моей.

      Как? Ты вновь прибегаешь к обману,
      Притворяешься тихим, но лишь
      Я забудусь, работать не стану,
      "Не могу, не хочу", - говоришь...

      Подожди, вот засну, и наутро,
      Чуть последняя канет звезда,
      Буду снова могуче и мудро,
      Как тогда, как в былые года.

      Полно. Греза, бесстыдная сводня,
      Одурманит тебя до утра,
      И ты скажешь, лениво зевая,
      Кулаками глаза протирая:
      - Я не буду работать сегодня,
      Надо было работать вчера.

      1913 г.


      42. Утешение

      Я, что мог быть лучшей из поэм,
      Звонкой скрипкой или розой белою,
      В этом мире сделался ничем:
      Все живу и ничего не делаю.

      Ничего я в жизни не пойму,
      Лишь шепчу: "Пусть плохо мне приходится,
      Было хуже Богу моему,
      И больнее было Богородице".


      43. * * *

      Мне странно сочетанье слов - "я сам",
      Есть внешний, есть и внутренний Адам.

      Стихи слагая о любви нездешней,
      За женщиной ухаживает внешний.

      А внутренний, как враг, следит за ним,
      Унылой злобою всегда томим.

      И если внешний хитрыми речами,
      Улыбкой нежной, страстными глазами

      Сумеет женщину приворожить,
      То внутренний кричит: "Тому не быть,

      Не знаешь разве ты, как небо сине,
      Как веселы широкие пустыни,

      И что другая, дивно полюбя,
      На ангельских тропинках ждет тебя".

      Но если внешнего напрасны речи
      И женщина с ним избегает встречи,

      Не хочет ни стихов его, ни глаз, -
      В безумьи внутренний: "Ведь в первый раз

      Мы повстречали ту, что нас обоих
      В небесных успокоила б покоях.

      Ах, ты, ворона". Так среди равнин
      Бредут, бранясь, Пьеро и Арлекин.


      44. Надпись на "Колчане"

      М. М. Лозинскому

      От "Романтических цветов"
      И до "Колчана" я все тот же,
      Как Рим от хижин до шатров,
      До белых портиков и лоджий.
      Но верь, изобличитель мой,
      В измене вечному, что грянет
      Заветный час, и Рим иной,
      Рим звонов и лучей настанет.

      15 декабря 1915 г.


      45. * * *

      Когда я был влюблен /а я влюблен
      Всегда - в поэму, женщину иль запах/,
      Мне захотелось воплотить свой сон
      Причудливей, чем Рим при грешных папах.

      Я нанял комнату с одним окном,
      Приют швеи, иссохшей над машинкой,
      Где, верно, жил облезлый старый гном,
      Питавшийся оброненной сардинкой.

      Я стол к стене придвинул, на комод
      Рядком поставил альманахи "Знанье",
      Открытки, так, чтоб даже Готтентот
      В священное пришел негодованье.

      Она вошла свободно и легко,
      Потом остановилась изумленно,
      От ломовых в окне тряслось стекло,
      Будильник звякал злобно, однотонно.

      И я сказал: "Царица, вы одни
      Умели воплотить всю роскошь мира.
      Как розовые птицы, ваши дни,
      Влюбленность ваша - музыка клавира.

      Ах, бог любви, загадочный поэт,
      Вас наградил совсем особой меткой,
      И нет таких, как вы..." Она в ответ
      Задумчиво кивала мне эгреткой.

      Я продолжал /и тупо за стеной
      Гудел напев надтреснутой шарманки/:
      "Мне хочется увидет вас иной,
      С лицом забытой Богом гувернантки.

      И чтоб вы мне шептали: "Я твоя, -
      Или еще, - приди в мои объятья".
      О, сладкий холод грубого белья,
      И слезы, и поношенное платье.

      "А уходя, возьмите денег: мать
      У вас больна, вам нужны наряды...
      Как скучно все, мне хочется играть
      И вами, и собою, без пощады..."

      Она, прищурясь, поднялась в ответ,
      В глазах светились злоба и страданье:
      "Да, это очень тонко, вы поэт,
      Но я к вам на минуту, до свиданья".

      Прелестницы, теперь я научен,
      Попробуйте придти, и вы найдете
      Духи, цветы, старинный медальон,
      Обри Берслея в строгом переплете.

      Октябрь - ноябрь, 1911 г.
      Царское Село



      46. Девочка

      Временами, не справясь с тоскою
      И не в силах смотреть и дышать,
      Я, глаза закрывая рукою,
      О тебе начинаю мечтать.

      - Не о девушке тонкой и томной,
      Как тебя увидали бы все,
      А о девочке милой и скромной,
      Наклоненной над книжкой Мюссе.

      День, когда ты узнала впервые,
      Что есть Индия, чудо чудес,
      Что есть тигры и пальмы святые -
      Для меня этот день не исчез.

      Иногда ты смотрела на море,
      А над морем вставала гроза,
      И совсем настоящее горе
      Застилало слезами глаза.

      Почему по прибрежьям безмолвным
      Не взноситься дворцам золотым,
      Почему по светящимся волнам
      Не приходит в тебе серафим?

      И я знаю, что в детской постели
      Не спалось вечерами тебе,
      Сердце билось, и взоры блестели,
      О большой ты мечтала судьбе.

      Утонув с головой в одеяле,
      Ты хотела быть солнца светлей,
      Чтобы люди тебя называли
      Счастьем, лучшей надеждой своей.

      Этот мир не слукавил с тобою,
      Ты внезапно прорезала тьму,
      Ты явилась слепящей звездою
      Хоть не всем, только мне одному.

      Но теперь ты не та, ты забыла
      Все, чем в детстве ты думала стать.
      Где надежды? Весь мир, как могила...
      Сачстье где? Я не в силах дышать...

      И, таинственный твой собеседник,
      Вот, я душу мою отдаю
      За твой маленький детский передник,
      За разбитую куклу твою.

      1917 г.


      47. Три мертвеца

      Как-то трое обступили
      На дороге одного
      И жестоко колотили
      Беззащитного его.

      С переломанною грудью
      И пробитой головой
      Он сказал им: "Люди, люди,
      Что вы сделали со мной?

      Не страшны не Бог, ни черти,
      Но клянусь в мой смертный час,
      Притаясь за дверью смерти,
      Сторожить я буду вас.

      Что я сделаю - о, Боже! -
      С тем, кто в эту дверь вошел!.."
      И закинулся прохожий,
      Захрипел и отошел.

      Через год один разбойник
      Умер, и дивился поп,
      Почему это покойник
      Все никак не входит в гроб.

      Весь изогнут, весь скорючен,
      На лице тоска и страх,
      Оловянный взгляд измучен,
      Капли пота на висках.

      Два других бледнее стали
      Стиранного полотна,
      Видно, много есть печали
      В царстве неземного сна.

      Протекло четыре года,
      Умер наконец второй,
      Ах, не видела природа
      Дикой мерзости такой.

      Мертвый дико выл и хрипло,
      Ползал по полу, дрожа,
      На лицо его налипла
      Мутной сукровицы ржа.

      Уж и кости обнажались,
      Смрад стоял - не подступить,
      Все он выл, не решались
      Гроб его заколотить.

      Третий, чувствуя тревогу
      Нестерпимую, дрожит
      И идет молиться Богу
      В отдаленный тихий скит.

      Он года хранит молчанье
      И не ест по сорок дней,
      Исполняет обещанье
      Спать на ложе из камней.

      И скончался он под схимой,
      Но никто не смел сказать,
      Что в тот час неотвратимый
      Довелось ему видать.

      Все бледнели и крестились,
      Повторяли: "Горе нам!"
      И в испуге расходились
      По трущобам и горам.

      И вокруг скита пустого
      Терн поднялся и волчцы...
      Не творите дела злого, -
      Мстят жестоко мертвецы.

      1918 г.


      48. * * *

      Все чисто для чистого взора,
      И царский венец, и суму,
      Суму нищеты и позора,
      Я все беспечально возьму.

      Пойду я в далекие рощи,
      В забытый хозяином сад,
      Где б ельник корявый и тощий
      Внезапно обрадовал взгляд.

      Там брошу лохмотья и лягу,
      И буду во сне королем,
      А люди увидят бродягу
      С бескровным, землистым лицом.

      Я знаю, что я зачарован
      Заклятьем венца и сумы,
      И, если б я был коронован,
      Мне снились бы своды тюрьмы.


      49. Прогулка

      Мы в аллеях светлвх пролетали,
      Мы напились около воды.
      Золотые листья опадали
      В синие и сонные пруды.

      И причуды, и мечты, и думы
      Поверяла мне она свои -
      Все, что может девушка придумать
      О еще неведомой любви.

      Говорила: "Да, любовь свободна,
      И в любви свободен человек,
      Только то лишь сердце благородно,
      Что умеет полюбить навек."

      Я смотрел в глаза ее большие,
      И я видел милое лицо
      В рамке, где деревья золотые
      С водами слились в одно кольцо.

      И я думал: нет, любовь не это.
      Как пожар в лесу, любовь в судьбе,
      Потому что, даже без ответа,
      Я отныне обречен тебе.


      50. * * *

      Вечерний, медленный паук
      В траве сплетает паутину, -
      Надежды знак. Но, милый друг,
      Я взора на него не кину.

      Всю обольстительность надежд,
      Не жизнь, а только сон о жизни,
      Я оставляю для невежд,
      Для сонных евнухов и слизней.

      Мое "сегодня" на мечту
      Не променяю я и знаю,
      Что муки ада предпочту
      Лишь обещаемому раю.

      Чтоб в час, когда могильный мрак
      Вольется в сомкнутые вежды,
      Не засмелся мне червяк,
      Паучьи высосав надежды.


      51. Поэма начала

      Книга первая

      Дракон

      Песнь первая

      1.

      Из-за свежих волн океана
      Красный бык приподнял рога,
      И бежали лани тумана
      Под скалистые берега.
      Под скалистыми берегами
      В многошумной сырой тени
      Серебристыми жемчугами
      Оседали на мох они.
      Красный бык изменяет лица:
      Вот широко крылья простер,
      И парит огромная птица,
      Пожирающая простор.
      Вот к дверям голубой кумирни,
      Ключ держа от тайн и чудес,
      Он восходит, стрелок и лирник,
      По открытой тропе небес.
      Ветры, дуйте, чтоб волны пели,
      Чтоб в лесах гудели стволы,
      Войте, ветры, в трубы ущелий,
      Возглашая ему хвалы.


      2.

      Освежив горячее тело
      Благовонной ночною тьмой,
      Вновь берется земля за дело,
      Непонятное ей самой.
      Наливает зеленым соком
      Детски-нежные стебли трав
      И багряным, дивно-высоким,
      Благородное сердце льва.
      И, всегда желая иного,
      На глодный жаркий песок
      Проливает снова и снова
      И зеленый, и красный сок.
      С сотворенья мира стократы,
      Умирая, менялся прах,
      Этот камень рычал когда-то,
      Этот плющ парил в облаках.
      Убивая и воскрешая,
      Набухать вселенской душой,
      В этом воля земли святая,
      Непонятная ей самой.


      3.

      Океан косматый и сонный,
      Отыскав надежный упор,
      Тупо терся губой зеленой
      О подножие лунных гор.
      И над ним стеною отвесной
      Разбежалась и замерла,
      Упираясь в купол небесный
      Аметистовая скала.
      До глубин ночами и днями
      Аметист светился и цвел
      Многоцветными огоньками,
      Точно роем веселых пчел.
      Потому что свивал там кольца,
      Вековой досыпая сон,
      Старше вод и светлее солнца,
      Золоточешуйный дракон.
      И подобной чащи священной
      Для вина первозданных сил
      Не носило тело Вселенной,
      И Творец в мечтах не носил.


      4.

      Пробудился дракон и поднял
      Янтари грозовых зрачков,
      Первый раз он взглянул сегодня
      После сна десяти веков.
      И ему не казалось светлым
      Солнце, юное для людей,
      Был как будто засыпан пеплом
      Жар пылавших в море огней.
      Но иная радость глубоко
      В сердце зрела, как сладкий плод.
      Он почуял веянье рока,
      Милой смерти неслышный лет.
      Говор моря и ветер южный
      Заводили песню одну:
      - Ты простишься с землей ненужной
      И уйдешь домой, в тишину.
      О твое усталое тело
      Притупила жизнь острие,
      Губы смерти недны, и бело
      Молодое лицо ее.


      5.

      А с востока из мглы белесой,
      Где в лесу змеилась тропа,
      Превышая вершину леса
      Ярко-красной повязкой лба,
      Пальм стройней и крепче платанов,
      Неуклонней разлива рек,
      В одеяньях серебротканных
      Шел неведомый человек.
      Шел один, спокойно и строго
      Опуская глаза, как тот,
      Кто давно знакомой дорогой
      Много дней и ночей идет.
      И казалось, зелмя бежала
      Под его стопы, как вода,
      Смоляной доскою лежала
      На груди его борода.
      Точно высечен из гранита,
      Лик был светел, но взгляд тяжел,
      Жрец Лемурии, Морадита,
      К золотому дракону шел.


      6.

      Было страшно, точно без брони
      Встретить меч, разящий в упор,
      Увидать нежданно драконий
      И холодный, и скользкий взор.
      Помнил жрец, что десять столетий
      Каждый бывший здесь человек
      Видел лишь багровые сети
      Крокодильих сомкнутых век.
      Но молчал он и черной пикой
      (У мудрейших водилось так)
      На песке пред своим владыкой
      Начертал таинственный знак:
      Точно жезл, во прахе лежавший,
      Символ смертного естества,
      И отвесный, обозначавший
      Нисхождение божества,
      И короткий, меж них сокрытый,
      Точно связь этих двух миров...
      Не хотел открыть Морадита
      Зверю тайны чудесной слов.


      7.

      И дракон прочел, наклоняя
      Взоры к смертному в первый раз:
      - Есть, владыка, нить золотая,
      Что связует тебя и нас.
      Много лет провел я во мраке,
      Постигая смысл бытия,
      Видишь, знаю святые знаки,
      Что хранит твоя чешуя.
      - Отблеск их от солнца до меди
      Изучил я ночью и днем,
      Я следил, как во сне ты бредил,
      Переменным горя огнем.
      - И я знаю, что заповедней
      Этих сфер, и крестов, и чаш,
      Пробудившись в свой день последний,
      Нам ты знанье свое отдашь.
      Зарожденье, преображенье
      И ужасный конец миров
      Ты за ревностное служенье
      От своих не скроешь жрецов.


      8.

      Засверкали в ответ чешуи
      На взнесенной мостом спине,
      Как сверкают речные струи
      При склоняющейся луне.
      И, кусая губы сердито,
      Подавляя потоки слов,
      Стал читать на них Морадита
      Сочетанье черт и крестов:
      - Разве в мире сильных не стало,
      Что тебе я знанье отдам?
      Я вручу его кряжам горным,
      Стражам косного бытия,
      Семизвездию, в небе черном
      Изогнувшемуся, как я.
      Или ветру, сыну удачи,
      Что свою прославляет мать,
      Но не твари с кровью горячей,
      Не умеющею сверкать!


      9.

      Только сухо хрустнула пика,
      Переломленная жрецом,
      Только взоры сверкнули дико
      Над гранитным его лицом
      И уставились непреклонно
      В муть уже потухавших глаз
      Умирающего дракона,
      Повелителя древних рас.
      Человечья теснила сила
      Нестерпимую ей судьбу,
      Синей кровью большая жила
      Налилась на открытом лбу,
      Приоткрылись губы, и вольно
      Прокатился по берегам
      Голос яркий, густой и полный,
      Как полуденный запах пальм.
      Первый раз уста человека
      Говорить осмелились днем,
      Раздалось в первый раз от века
      Запрещенное слово: - Ом!


      10.

      Солнце вспыхнуло красным жаром
      И надтреснуло. Метеор
      Оторвался и легким паром
      От него рванулся в простор.
      После многих тысячелетий
      Где-нибудь за Млечным Путем
      Он расскажет встречной комете
      О таинственном слове Ом.
      Океан взревел и, взметенный,
      Отступил горой серебра, -
      Так отходит зверь, обожженный
      Головней людского костра.
      Ветви лапчатые платанов,
      Распластавшись, легли в песок,
      Никакой напор ураганов
      Так согнуть их досель не мог.
      И звенело болью мгновенной,
      Тонким воздухом и огнем
      Сотрясая тело Вселенной,
      Заповедное слово: - Ом.


      11.

      Содрогнулся дракон и снова
      Устремил на пришельца взор,
      Смерть борола в нем силу слова,
      Незнакомую до сих пор.
      Смерть, надежный его союзник,
      Наплывала издалека,
      Как меха исполинской кузни,
      Раздувались его бока.
      Когти лап в предсмертном томленье
      Бороздили поверхность скал,
      Но без голоса, без движенья
      Нес он муку свою и ждал.
      Белый холод последней боли
      Плавал по сердцу, и вот-вот
      От сжигающей сердце воли
      Человеческой он уйдет.
      Понял жрец, что страшна потеря
      И что смерти не обмануть,
      Поднял правую лапу зверя
      И себе положил на грудь.


      12.

      Капли крови из свежей раны
      Потекли, красны и теплы,
      Как ключи на заре багряной
      Из глубин меловой скалы.
      Дивной перевязью священной
      Заалели ее струи
      На мерцании драгоценной
      Золотеющей чешуи.
      Точно солнце в рассветном небе,
      Наливался жизнью дракон,
      Крылья рвались по ветру, гребень
      Петушиный встал, обагрен.
      И когда без слов, без движенья,
      Взором жрец его вновь спросил
      О рожденье, преображенье
      И конце первозданных сил,
      Переливы чешуй далече
      Озарили уступы круч,
      Точно голос нечеловечий,
      Превращенный из звука в луч.


На предыдущую страницу  
English language  
Your language of a site:  
   
ИЗМЕНЕНИЕ ДИЗАЙНА 
   
Выбрать другой дизайн сайта  
   
Царское Село- город Пушкин 
   
Царское Село- город Пушкин  
География и климат  
Исторический очерк  
Общие сведения  
Дворцы и парки  
Панорама Царского Села  
Путеводитель по Царскому Селу  
Янтарная Комната  
Храмы Царского Села  
Исторические традиции  
Музеи Царского Села  
Царское Село- Город Муз  
Сочинения А.С.Пушкина в 10 томах  
Царскосельский Карнавал  
Царскосельская премия  
Виртуальная Выставка  
Гостевая книга  
   
Пушкинский район
Санкт-Петербурга
 
   
Горячая информация  
   
ТОРГОВО- ПРОМЫШЛЕННАЯ ПАЛАТА 
   
Что такое ТПП  
   
СТАТИСТИКА 
   


Более 50 млн. посещений от старта - 02 августа 1999 года!
 
Обзор статистики  
Размещение рекламы  
   
РЕКЛАМА 
   
 
   
ИНСТРУМЕНТЫ ПОИСКА  
   

Поиск на сервере:

Разделяйте слова пробелами
Логика:


Примечание:
- Поиск в архиве прессы на сервере прессы

Тип поиска:
Быстрый поиск
Обстоятельный_поиск
Регистр слов:
Нечувствительно
Чувcтвительно
Язык:
English
Русский
Лимит документов:

 

Copyright -1999
Oleg Novikov
All Rights reserved



MMMD-технология
MMMD-технология





Сетевое издание: "Портал города Пушкина (Царского Села)"
Номер свидетельства: ЭЛ № ФС 77 - 54314,
выдан 29.05.2013г. Роскомнадзор
Учредитель: Торгово-промышленная палата городов Пушкина и Павловска
Адрес редакции 196601, РФ, Санкт-Петербург, г. Пушкин, Октябрьский б-р, д. 50/30,т.+7(812) 476-85-88
Главный редактор: Екатерина Николаевна Бабич
(6+)

 

Новости Царского Села Новости Царского Села Новости Царского Села




Компания «Колвэй» представляет:

Коттеджный поселок во Всеволожске - американские стандарты по российским ценам.
Коттеджный поселок во Всеволожске «Новое Кюмлино»

ПОДРОБНЕЕ....




ООО “Сигма-консалтинг”, регистрация фирм, бухгалтерский аутсорсинг, налоговый консалтинг
ООО “Сигма-консалтинг”, регистрация фирм, бухгалтерский аутсорсинг, налоговый консалтинг




СБОР ГУМАНИТАРНОЙ ПОМОЩИ ЖИТЕЛЯМ ДОНБАССА

Национально - освободительное движение Санкт-Петербурга и Ленинградской области
ведёт приём гуманитарной помощи для жителей Донбасса каждую субботу (октябрь, ноябрь) с 10.00 до 17.00
по адресу: г. Пушкин, улица Ленинградская д. 35 (палатка рядом с универсамом «Пятёрочка»)
контактное лицо: координатор НОД по ЛО
Сергей Николаевич Устинов Тел.: 8 911 955 59 29
nod.ustinov@mail.ru
создана группа в Контакте - гуманитарный штаб НОД Северо-Запад( http://vk.com/spasdonbass )
для отчета о ходе сбора гуманитарной помощи.
СБОР ГУМАНИТАРНОЙ ПОМОЩИ ЖИТЕЛЯМ ДОНБАССА

…За Донбасс!





О Системе Торгово-промышленных палат в Российской Федерации