Первый веб-сайт в Мире на основе MMMD-технологии!

6+


      Н. Гумилев


      Шатер



      1. Вступление

      Оглушенная ревом и топотом,
      Облеченная в пламя и дымы,
      О тебе, моя Африка, шепотом
      В небесах говорят серафимы.

      И твое открывая евангелье,
      Повесть жизни ужасной и чудной,
      О неопытном думают ангеле,
      Что приставлен к тебе, безрассудной.

      Про деянья твои и фантазии,
      Про звериную душу послушай,
      Ты, на дереве древнем Евразии
      Исполинской висящая грушей.

      Обереченный тебе, я поведаю
      О вождях в леопардовых шкурах,
      Что во мраке лесов за победою
      Водят полчища стройных и хмурых.

      О деревнях с кумирами древними,
      Что смеются улыбкой недоброй,
      И о львах, что стоят над деревнями
      И хвостом ударяют о ребра.

      Дай за это дорогу мне торную
      Там, где нету пути человеку,
      Дай назвать моим именем черную,
      До сих пор неоткрытую реку.

      И последнюю милость, с которою
      Отойду я в селенья святые,
      Дай скончаться под той сикоморою,
      Где с Христом отдыхала Мария.


      2. Красное море

      Здравствуй, Красное море, акулья уха,
      Негритянская ванна, песчаный котел!
      На твоих берегах вместо влажного мха
      Известняк, как чудовищный кактус, расцвел.

      На твоих островах в раскаленном песке,
      Позабытых приливом, растущим в ночи,
      Издыхают чудовища моря в тоске,
      Осьминоги, тритоны и рыбы-мечи.

      С африканского берега сотни пирог
      Отплывают и жемчуга ищут вокруг,
      И стараются их отогнать на восток
      С аравийского берега сотни фелук.

      Если негр будет пойман, его уведут
      На невольничий рынок Ходейды в цепях,
      Но араб несчастливый находит приют
      В грязно-рыжих твоих и горячих волнах.

      Как учитель среди шалунов, иногда
      Океанский проходит средь них пароход.
      Под винтом снеговая клокочет вода
      И на палубе красные розы и лед.

      Ты бессильно над ним. Пусть ревет ураган,
      Пусть волна, как хрустальная встанет гора,
      Закурив папиросу, вздохнет капитан:
      "Слава Богу, свежо! Надоела жара!"

      Целый день над водой, словно стая стрекоз,
      Золотые летучие рыбы видны,
      У песчаных, серпами изогнутых кос,
      Мели, точно цветы, зелены и красны.

      Блещет воздух, налитый прозрачным огнем,
      Солнце сказочной птицей глядит с высоты:
      - Море, Красное море, ты царственно днем,
      Но ночами вдвойне ослепительно ты!

      Только тучкой скользнут водяные пары,
      Тени черных русалок мелькнут на волнах,
      Нам чужие созвездья, кресты, топоры
      Над тобой загорятся в небесных садах.

      И огнями бенгальскими сразу мерцать
      Начинают твои колдовские струи,
      Искры в них и лучи, словно хочешь создать,
      Позавидовав небу, ты звезды свои.

      И когда выплывает луна на зенит,
      Вихрь проносится, запахи моря тая,
      От Суэца до Баб-эль-Мандеба звенит,
      Как Эолова арфа, поверхность твоя.

      На обрывистый берег выходят слоны,
      Чутко слушая волн набегающих шум,
      Обожать отраженье ущербной луны
      Подступают к воде и боятся акул.

      И ты помнишь, как только одно из морей,
      Ты б исполнило некогда божий закон,
      Разорвало могучие сплавы зыбей,
      Чтоб прошел Моисей и погиб фараон.


      3. Египет

      Как картинка из книжки старинной,
      Услаждавшей мои вечера,
      Изумрудные эти равнины
      И раскидистых пальм веера.

      И каналы, каналы, каналы,
      Что несутся вдоль глиняных стен,
      Орошая Дамьетские скалы
      Розоватыми брызгами пен.

      И такие смешные верблюды
      С телом рыб и головками змей,
      Как огромные, древние чуда
      Из глубин пышноцветных морей.

      Вот каким ты увидишь Египет
      В час божественный трижды, когда
      Солнцем день человеческий выпит
      И, колдуя, дымится вода.

      К отдаленным платанам цветущим
      Ты проходишь, как шел до тебя
      Здесь мудрец, говоря с присносущим,
      Птиц и звезды навек полюбя.

      То вода ли шумит безмятежно
      Между мельничных тяжких колес,
      Или Апис мычит белоснежный,
      Окровавленный цепью из роз?

      Это взор благосклонной Изиды
      Или пламя встающей луны?
      Но опомнись! Растут пирамиды
      Пред тобою черны и страшны.

      На седые от мха их уступы
      Ночевать прилетают орлы,
      А в глубинах покоятся трупы,
      Незнакомые с тленьем, средь мглы.

      Сфинкс улегся на страже святыни
      И с улыбкой глядит с высоты,
      Ожидая гостей из пустыни,
      О которых не ведаешь ты.

      Но Египта властитель единый,
      Уж колышется Нильский разлив
      Над чертогами Елефантины,
      Над садами Мемфиса и Фив.

      Там, взглянув на пустынную реку,
      Ты воскликнешь: "Ведь это же сон!
      Не прикован я к нашему веку,
      Если вижу сквозь бездну времен.

      Исполняя царевны веленья,
      Не при мне ли нагие рабы
      По пустыням таскали каменья,
      Воздвигали вот эти столбы?

      И столетья затем, не при мне ли,
      Хороводы танцующих жриц
      Крокодилу хваления пели,
      Перед Ибисом падали ниц?

      И томясь по Антонии милом,
      Поднимая большие глаза,
      Клеопатра считала над Нилом
      Пробегающие паруса".

      Но довольно! Ужели ты хочешь
      Вечно жить средь минувших отрад?
      И не рад ты сегодняшней ночи,
      И сегодняшним травам не рад?

      Не обломок старинного крипта
      Под твоей зазвеневший ногой,
      Есть другая душа у Египта
      И торжественный праздник другой.

      Точно дивная Фата-Моргана,
      Виден город у ночи в плену,
      Над мечетью султана Гассана
      Минарет протыкает луну.

      На прохладных открытых террасах
      Чешут женщины золото кос,
      Угощают подруг темноглазых
      Имбирем и вареньем из роз.

      Шейхи молятся, строги и хмуры,
      И лежит перед ними Коран,
      Где персидские миниатюры,
      Словно бабочки сказочных стран.

      А поэты скандируют строфы,
      Равалившись на мягкой софе,
      Пред кальяном и огненным кофе
      Вечерами в прохладных кафе.

      Здесь недаром страна сотворила
      Поговорку, прошедшую мир:
      - Кто испробовал воду из Нила,
      Будет вечно стремиться в Каир. -

      Пусть хозяева здесь - англичане -
      Пьют вино и играют в футбол,
      И Хедива в высоком Диване
      Уж не властен святой произвол!

      Пусть! Но истинный царь над страною
      Не араб и не белый, а тот,
      Кто с сохою иль с бороною
      Черных буйволов в поле ведет.

      Хоть ютится он в доме из ила,
      Умирает, как звери в лесах,
      Он любимец священного Нила
      И его современник - феллах.

      Для него ежегодно разливы
      Этих рыжих всклокоченных вод
      Затопляют богатые нивы,
      Где тройную он жатву берет.

      И его ограждают пороги
      Полосой острогрудых камней
      От нежданной полночной тревоги,
      От коротких нубийских мечей.

      А ведь знает и коршун бессонный:
      Вся страна - это только река,
      Окаймленная рамкой зеленой
      И другой, золотой, из песка.

      Если аист задумчивый близко
      Поселится на поле твоем,
      Напиши по-английски записку
      И ему привяжи под крылом.

      И весной на листе эвкалипта,
      Если аист вернется назад,
      Ты получишь привет из Египта
      От веселых феллашских ребят.


      4. Сахара

      Все пустыни от века друг другу родны,
      Но Аравия, Сирия, Гоби -
      Это лишь затиханье сахарской волны
      В сатанинской воспрянувшей злобе.

      Плещет Красное море, Персидский залив,
      И глубоки снега на Памире,
      Но ее океана песчаный разлив
      До зеленой доходит Сибири.

      Ни в дремучих лесах, ни в просторе морей,
      Ты в одной лишь пустыне на свете
      Не захочешь людей и не встретишь людей,
      А полюбишь лишь солнце да ветер.

      Солнце клонит лицо с голубой вышины
      И лицо это девственно-юно,
      И, как струи пролитого солнца, ровны
      Золотые песчаные дюны.

      Всюду башни, дворцы из порфировых скал,
      Вкруг фонтаны и пальмы на страже,
      Это солнце на глади воздушных зеркал
      Пишет кистью лучистой миражи.

      Живописец небесный осенней порой
      У подножия скал и растений
      На песке, как на гладкой доске золотой,
      Расстилает лиловые тени.

      И, небесный певец, лишь подаст она знак,
      Прозвучат гармоничные звоны,
      Это лопнет налитый огнем известняк
      И рассыплется пылью червленой.

      Блещут скалы, темнеют над ними внизу
      Древних рек каменистые ложа,
      На покрытое волнами море в грозу,
      Ты промолвишь, Сахара похожа.

      Но вглядись: эта вечная слава песка -
      Только горнего отсвет пожара,
      С небесами, где легкие спят облака,
      Бродят радуги, схожа Сахара.

      Буйный ветер в пустыне второй властелин,
      Вот он мчится порывами, точно
      Средь высоких холмов и широких долин
      Дорогой иноходец восточный.

      И звенит и поет, понимаясь, песок,
      Он узнал своего господина,
      Воздух меркнет, становится солнца зрачок,
      Как гранатовая сердцевина.

      И, чудовищных пальм вековые стволы,
      Вихри пыли взметнулись и пухнут,
      Выгибаясь, качаясь, проходят средь мглы,
      Тайно веришь - вовеки не рухнут.

      Так и будут ходить до скончанья веков
      Каждый час все грозней и грознее,
      Головой пропадая среди облаков,
      Эти страшные серые змеи.

      Но мгновенье... отстанет и дрогнет одна
      И осядет песчаная груда,
      Это значит - в пути спотыкнулась она
      О ревущего в страхе верблюда.

      И когда на проясневшей глади равнин
      Все полягут, как новые горы,
      В Средиземное море уходит хамсин,
      Кровь дурманит и сеет раздоры.

      И стоит караван, и его проводник
      Всюду посохом шарит в тревоге,
      Где-то около плещет знакомый родник,
      Но к нему он не знает дороги.

      А в оазисах слышится ржанье коня
      И под пальмами веянье нарда,
      Хоть редки острова в океане огня,
      Точно пятна на шкуре гепарда.

      Но здесь часто звучит оглушающий вой,
      Блещут копья и веют бурнусы,
      Туарегов, что западной правят станой,
      На востоке не любят тиббусы.

      И пока они бьются за пальмовый лист,
      За верблюда иль взоры рабыни,
      Их родную Тибести, Мурзук, Гадамес
      Заметают пески из пустыни.

      Потому что пустынные ветры горды
      И не знают преград своеволью,
      Рушат стены, сады засыпают, пруды
      Отравляют белеющей солью.

      И, быть может, немного осталось веков,
      Как на мир наш зеленый и старый
      Дико ринутся хищные стаи песков
      Из пылающей юной Сахары.

      Средиземное море засыпят они,
      И Париж, и Москву, и Афины,
      И мы будем в небесные верить огни,
      На верблюдах своих бедуины.

      И когда, наконец, корабли марсиан
      У земного окажутся шара,
      То увидят сплошной, золотой океан
      И дадут ему имя: Сахара.


      5. Суэцкий канал

      Стаи дней и ночей
      Надо мной колдовали,
      Но не знаю светлей,
      Чем в Суэцком канале,

      Где идут корабли,
      Не по морю, по лужам,
      Посредине земли
      Караваном верблюжьим.

      Сколько птиц, сколько птиц
      Здесь на каменных скатах,
      Голубых небылиц,
      Голенастых, зобатых!

      Виден ящериц рой
      Золотисто-зеленых,
      Словно влаги морской
      Стынут брызги на склонах.

      Мы кидаем плоды
      На ходу арапчатам,
      Что сидят у воды,
      Подражая пиратам.

      Арапчата орут
      Так задорно и звонко,
      И шипит марабут
      Нам проклятья вдогонку.

      А когда на пески
      Ночь, как коршун, посядет,
      Задрожат огоньки
      Впереди нас и сзади.

      Те красней, чем коралл,
      Эти зелены, сини...
      Водяной карнавал
      В африканской пустыне.

      С отдаленных холмов,
      Легким ветром гонимы,
      Бедуинских костров
      К нам доносятся дымы.

      С обвалившихся стен
      У изгибов канала
      Слышен хохот гиен,
      Завыванья шакала.

      И в ответ пароход,
      Звезды ночи печаля,
      Спящей Африке шлет
      Переливы рояля.


      6. Судан

      Ах, наверно сегодняшним утром
      Слишком громко звучат барабаны,
      Крокодильей обтянуты кожей,
      Слишком громко взывают колдуньи
      На утесах нубийского Нила.
      Потому что сжимается сердце,
      Лоб горяч и глаза потемнели,
      И в мечтах оживленная пристань,
      Голоса смуглолицых матросов,
      В пенных клочьях веселое море,
      А за морем ущелья Дор-Фура,
      Галереи-леса Кордофана
      И великие воды Борну.

      Города, озаренные солнцем,
      Словно клады в зеленых трущобах,
      И из них, как грозящие руки,
      Минареты возносятся к небу.
      А на тронах из кости слоновой
      Восседают, как древние бреды,
      Короли и владыки Судана.
      Рядом с каждым, прикованный цепью,
      Лев прищурился, голову поднял,
      И с усов лижет кровь человечью,
      Рядом с каждым играет секирой
      Толстогубый, с лоснящейся кожей,
      Черный, словно душа властелина,
      В ярко-красной рубашке палач.

      Перед ними торговцы рабами
      Свой товар горделиво проводят,
      Стонут люди в тяжелых колодках
      И белки их сверкают на солнце,
      Проезжают вожди из пустыни,
      В их тюрбанах жемчужные нити,
      Перья длинные страуса вьются
      Над затылком играющих коней,
      И надменно проходят французы,
      Гладко выбриты, в белой одежде,
      В их карманах бумаги с печатью,
      Их завидя, владыки Судана
      Поднимаются с тронов своих.

      А кругом на широких равнинах,
      Где трава укрывает жирафа,
      Садовод всемогущего Бога
      В серебрящейся мантии крыльев
      Сотворил отражение рая:
      Он раскинул тенистые рощи
      Прихотливых мимоз и акаций,
      Рассадил по холмам баобабы,
      В галереях лесов, где прохладно
      И светло, как в дорическом храме,
      Он провел многоводные реки
      И в могучем порыве восторга
      Создал тихое озеро Чад.

      А потом, улыбнувшись, как мальчик,
      Что придумал забавную шутку,
      Он собрал здесь совсем небывалых,
      Удивительных птиц и животных.
      Краски взяв у пустынных закатов,
      Попугаям он перья раскрасил,
      Дал слону он клыки, что белее
      Облаков африканского неба,
      Льва одел золотою одеждой
      И пятнистой одел леопарда,
      Сделал рог, как янтарь, носорогу,
      Дал газели девичьи глаза.

      И ушел на далекие звезды -
      Может быть, их раскашивать тоже.
      Бродят звери, как Бог им назначил,
      К водопою сбираются вместе,
      И не знают, что дивно-прекрасны,
      Что таких, как они, не отыщешь,
      И не знает об этом охотник,
      Что в пылающий полдень таится
      За кустом с ядовитой стрелою
      И кричит над поверженным зверем,
      Исполняя охотничью пляску,
      И уносит владыкам Судана
      Дорогую добычу свою.

      Но роднят обитателей степи
      Иногда луговые пожары.
      День, когда затмевается солнце
      От летящего по ветру пепла
      И невиданным зверем багровым
      На равнинах шевелится пламя,
      Этот день - оглушительный праздник,
      Что приветливый дьявол устроил
      Даме-смерти и ужасу-брату!
      В этот день не узнать человека
      Средь толпы опаленных, ревущих,
      Всюду бьющих клыками, рогами,
      Сознающих одно лишь: огонь!

      Вечер. Глаз различить не умеет
      Ярких нитей на поясе белом.
      Это знак, что должны мусульмане
      Пред Аллахом свершить омовенье,
      Тот водой, кто в лесу над рекою,
      Тот песком, кто в безводной пустыне.
      И от голых песчаных утесов
      Беспокойного Красного моря
      До зеленых валов многопенных
      Атлантического океана
      Люди молятся. Тихо в Судане.
      И над ним, над огромным ребенком,
      Верю, верю, склоняется Бог.


      7. Абиссиния

      Между берегом буйного Красного моря
      И суданским таинственным лесом видна,
      Разметавшись среди четырех плоскогорий,
      С отдыхающей львицею схожа, страна.

      Север - это болото без дна и без края,
      Змеи черные подступы к ним стерегут,
      Их сестер-лихорадок зловещая стая,
      Желтолицая, здесь обрела свой приют.

      А над ними насупились мрачные горы,
      Вековая обитель разбоя, Тигрэ,
      Где оскалены бездны, взъхерошены боры
      И вершины стоят в вековом серебре.

      В плодоносной Амхаре и сеют, и косят,
      Зебры любят мешаться в домашний табун,
      И под вечер прохладные ветры разносят
      Звуки песен гортанных и рокоты струн.

      Абиссинец поет и рыдает багана,
      Воскресая миувшее, полное чар.
      Было время, когда перед озером Тана
      Королевской столицей взносился Гондар.

      Под платанами спорил о боге ученый,
      Вдруг пленяя толпу благозвучным стихом,
      Живописцы писали царя Соломона
      Меж царицею Савской и ласковым львом.

      Но, поверив шоанской изысканной лести,
      Из старинной отчизны поэтов и роз
      Мудрый слон Абиссинии, негус Негести,
      В каменистую Шоа свой трон перенес.

      В Шоа воины хитры, жестоки и грубы,
      Курят трубки и пьют опьяняющий тедж,
      Любят слушать одни барабаны да трубы,
      Мазать маслом ружье да оттачивать меч.

      Харраритов, галла, сомали, данакилей,
      Людоедов и карликов в чаще лесов
      Своему Менелику они покорили,
      Устелили дворец его шкурами львов.

      И, смотря на потоки у горных подножий,
      На дубы и полдневных лучей торжество,
      Европеец дивится, как старнно похожи
      Друг на друга народ и отчизна его.

      Колдовская страна! Ты на дне котловины,
      Задыхаешься, льется огонь с высоты.
      Над тобою разносится крик ястребиный,
      Но в сияньи заметишь ли ястреба ты?

      Пальмы, кактусы, в рост человеческий травы,
      Слишком много здесь этой паленой травы...
      Осторожнее! В ней притаились удавы,
      Притаились пантеры и рыжие львы.

      По обрывам и кручам дорогой тяжелой
      Поднимись, и нежданно увидишь вокруг
      Сикоморы и розы, веселые села
      И зеленый, народом пестреющий луг.

      Там колдун совершает привычное чудо,
      Тут, покорна напеву, танцует змея,
      Кто сто талеров взял за больного верблюда,
      Сев на камне в тени, разбирает судья.

      Поднимись еще выше! Какая прохлада!
      Словно позднею осенью, пусты поля,
      На рассвете ручьи замерзают, и стадо
      Собирается в кучи под кровлей жилья.

      Павианы рычат средь кустов молочая,
      Перепачкавшись в белом и липком соку,
      Мчатся всадники, длинные копья бросая,
      Из винтовок стреляя на полном скаку.

      Выше только утесы, нагие стремнины,
      Где кочуют ветра да ликуют орлы,
      Человек не взбирался туда, и вершины
      Под тропическим солнцем от снега белы.

      И повсюду, вверху и внизу, караваны
      Видят солнце и пьют неоглядный простор,
      Уходя в до сих пор неизвестные страны
      За слоновою костью и золотом гор.

      Как любил я бродить по таким же дорогам,
      Видеть вечером звезды, как крупный горох,
      Выбегать на холмы за козлом длиннорогим,
      На ночлег зарываться в седеющий мох.

      Есть музей этнографии в городе этом
      Над широкой, как Нил, многоводной Невой,
      В час, когда я устану быть только поэтом,
      Ничего не найду я желанней его.

      Я хожу туда трогать дикарские вещи,
      Что когда-то я сам издалека привез,
      Чуять запах их странный, родной и зловещий,
      Запах ладана, шерсти звериной и роз.

      И я вижу, как знойное солнце пылает,
      Леопард, изогнувшись, ползет на врага,
      И как в хижине дымной меня поджидает
      Для веселой охоты мой старый слуга.


      8. Мадагаскар

      Сердце билось, смертно тоскуя,
      Целый день я бродил в тоске,
      И мне снилось ночью, плыву я
      По какой-то большой реке.

      С каждым мигом все шире, шире
      И светлей, светлей река,
      Я в совсем неведомом мире
      И ладья моя так легка.

      Красный идол на белом камне
      Мне поведал разгадку чар,
      Красный идол на белом камне
      Громко крикнул: - Мадагаскар.

      В раззолоченных паланкинах,
      В дивно вырезанных ладьях,
      На широких воловьих спинах
      И на звонко ржущих конях

      Там, где пели и трепетали
      Легких тысячи лебедей,
      Друг за другом вслед выступали
      Смуглолицых толпы людей.

      И о том, как руки принцессы
      Домогался старый жених,
      Сочиняли смешные пьесы
      И сейчас же играли их.

      А в роскошной форме гусарской
      Благосклонно на них взирал
      Королевы мадагаскарской
      Самый преданный генерал.

      Между их были Таматавы,
      Схожи с грудой темных камней,
      Пожирали жирные травы
      Благовоньем полных полей.

      И вздыхал я, зачем плыву я,
      Не останусь я здесь зачем.
      Неужель и здесь не спою я
      Самых лучших моих поэм.

      Только голос мой был неслышен
      И никто мне не мог помочь,
      А на крыльях летучей мыши
      Опускалась теплая ночь.

      Небеса и лес потемнели,
      Смолкли лебеди в забытье...
      ...Я лежал на моей постели
      И грустил о моей ладье.


      9. Замбези

      Точно медь в самородном железе,
      Иглы пламени врезаны в ночь,
      Напухают валы на Замбези
      И уносятся с гиканьем прочь.

      Сквозь неистовство молнии белой
      Что-то видно над влажной скалой,
      Там могучее черное тело
      Налегло на топор боевой.

      Раздается гортанное пенье.
      Шар земной облетающих муз
      Непреложны повсюду веленья!..
      Он поет, этот воин зулус.

      Я дремал в заповедном краале
      И услышал рычание льва,
      Сердце сжалось от сладкой печали,
      Закружилась моя голова.

      Меч метнулся мне в руку, сверкая,
      Распахнулась таинственно дверь,
      И лежал предо мной, издыхая,
      Золотой и рыкающий зверь.

      И запели мне духи тумана:
      - Твой навек да прославится гнев!
      Ты достойный потомок Дингана,
      Разрушитель, убийца и лев!

      С той поры я всегда наготове,
      По ночам мне не хочется спать,
      Много, много мне надобно крови,
      Чтобы жажду мою утолять.

      За большими, как тучи, горами,
      По болотам близ устья реки,
      Я арабам, торговцам рабами,
      Выпускал ассагаем кишки.

      И спускался я к бурам в равнины
      Принести на просторы лесов
      Восемь ран, украшений мужчины,
      И одиннадцать вражьих голов.

      Тридцать лет я по лесу блуждаю,
      Не боюсь ни людей, ни огня,
      Ни богов... но что знаю, то знаю:
      Есть один, кто сильнее меня.

      Это слон в неидведанных чащах,
      Он, как я, одинок и велик
      И вонзает во всех проходящих
      Пожелтевший изломанный клык.

      Я мечтаю о нем беспрестанно,
      Я всегда его вижу во сне,
      Потому что мне духи тумана
      Рассказали об этом слоне.

      С ним борьба для меня бесполезна,
      Сердце знает, что буду убит,
      Рапахнется небесная бездна
      И Динган, мой отец, зкричит:

      - Да, ты не был трусливой собакой,
      Львом ты был между яростных львов,
      Так садись между мною и Чакой
      На скамье из людских черепов!


      10. Дамара

      Готентотская космогония

      Человеку грешно гордиться,
      Человека ничтожна сила,
      Над землею когда-то птица
      Человека сильней царила.

      По утрам выходила рано
      К берегам крутым океана,
      И глотала целые скалы,
      Острова целиком глотала.

      А священными вечерами,
      Над багряными облаками,
      Поднимая голову, пела,
      Пела Богу про божье дело.

      А ногами чертила знаки,
      Те, что знают в подземном мраке.
      Все, что будет, и все, что было,
      Но песке ногами чертила.

      И была она так прекрасна,
      Так чертила, пела согласно,
      Что решила с Богом сравниться
      Неразумная эта птица.

      Бог, который весь мир расчислил,
      Угадал ее злые мысли
      И обрек ее на несчастье,
      Разорвал ее на две части.

      И из верхней части, что пела,
      Пела Богу про божье дело,
      Родились на свет готентоты
      И поют, поют без заботы.

      А из нижней, чертившей знаки,
      Те, что знают в подземном мраке,
      Появились на свет бушмены,
      Украшают знаками стены.

      А вот перья, что улетели
      Далеко в океан, доселе
      Все плывут, как белые люди.
      И когда их довольно будет,

      Вновь срастутся белые части
      И опять изведают счастье,
      В белых перьях большая птица
      На своей земле поселится.


      11. Экваториальный лес

      Я поставил палатку на каменном склоне
      Абиссинских, сбегающих к западу, гор
      И беспечно смотрел, как пылают закаты
      Над зеленою крышей далеких лесов.

      Прилетали оттуда какие-то птицы
      С изумрудными перьями в длинных хвостах,
      По ночам выбегали веселые зебры,
      Мне был слышен их храп и удары копыт.

      И однажды закат был особенно красен,
      И особенный запах летел от лесов,
      И к палатке моей подошел европеец,
      Исхудалый, небритый, и есть попросил.

      Вплоть до ночи он ел, неумело и жадно,
      Клал сардинки на мяса сухого ломоть.
      Как пилюли, проглатывал кубики магги
      И в абсент добавлять отказался воды.

      Я спросил, почему он так мертвенно бледен,
      Почему его руки сухие дрожат,
      Как листы... "Лихорадка великого леса", -
      Он ответил и с ужасом глянул назад.

      Был с ним карлик, мне по пояс, голый и черный,
      Мне казалось, что он не умел говорить,
      Точно пес, он сидел за своим господином,
      Положив на колени бульдожье лицо.

      Но когда мой слуга подтолкнул его в шутку,
      Он оскалил ужасные зубы свои
      И потом целый день волновался и фыркал
      И раскрашенным дротиком бил по земле.

      Я постель предоставил усталому гостю,
      Лег на шкурах пантер, но не мог задремать,
      Жадно слушая длинную, дикую повесть,
      Лихорадочный бред пришлеца из лесов.

      Он вздыхал: "Как темно... Этот лес бесконечен...
      Не увидет нам солнца уже никогда...
      Пьер, дневник у тебя? На груди под рубашкой?
      Лучше жизнь потерять нам, чем этот дневник!

      Почему нас оставили черные люди?
      Горе! Компасы наши они унесли...
      Что нам делать? Не видно ни зверя, ни птицы,
      Только посвист и шорох вверху и внизу!

      Пьер, заметил костры? Там, наверное, люди...
      Неужели же мы, наконец, спасены?!
      Это карлики... сколько их, сколько собралось...
      Пьер, стреляй! На костре человечья нога!

      Врукопашную! Помни, отравлены стрелы...
      Бей того, кто на пне... он кричит, он их вождь...
      Горе мне! На куски разлетелась винтовка...
      Ничего не могу... повалили меня...

      Нет, я жив, только связан... злодеи, злодеи,
      Отпустите меня, я не в силах смотреть!..
      Жарят Пьера... А мы с ним играли в Марселе,
      На утесе у моря играли детьми.

      Что ты хочешь, собака? Ты встал на колени?
      Я плюю на тебя, омерзительный зверь!
      Но ты лижешь мне руки? Ты рвешь мои путы?
      Да, я понял, ты богом считаешь меня...

      Ну, бежим! Не бери человечьего мяса,
      Всемогущие боги его не едят...
      Лес... о, лес бесконечный... я голоден, Акка...
      Излови, если можешь, большую змею!"

      Он стонал и хрипел, он хватался за сердце
      И наутро, почудилось мне, задремал;
      Но когда я его разбудить попытался,
      Я увидел, что мухи ползли по глазам.

      Я его закопал у подножия пальмы,
      Крест поставил над грудой тяжелых камней
      И простые слова написал на дощечке:
      "Христианин зарыт здесь, молитесь о нем".

      Карлик, чистя свой дротик, смотрел равнодушно,
      Но когда я закончил печальный обряд,
      Он вскочил и, не крикнув, помчался по склону,
      Как олень, убегая в родные леса.

      Через год я прочел во французских газетах,
      Я прочел и печально поник головой:
      "Из большой экспедиции к Верхнему Конго
      До сих пор ни один не вернулся назад".


      12. Дагомея

      Царь сказал своему полководцу: "Могучий,
      Ты высок, точно слон дагомейских лесов,
      Но ты все-таки ниже торжественной кучи
      Отсеченных тобой человечьих голов,

      И как доблесть твоя, о единственный воин,
      Так и милость моя не имеет конца.
      Видишь солнце над морем? Ступай! Ты достоин
      Быть слугой моего золотого отца".

      Барабаны забили, защелкали бубны,
      Преклоненные люди завыли вокруг,
      Амазонки запели протяжно, и трубный
      Прокатился по морю от берега звук.

      Полководец царю поклонился в молчаньи
      И с утеса в бурливое море прыгнул,
      И тонул он в воде, а, казалось, в сияньи
      Золотого закатного солнца тонул.

      Оглушали его барабаны и клики,
      Ослепляли соленые брызги волны.
      Он исчез. И светилось лицо у владыки,
      Точно черное солнце поздемной страны.




Яндекс.Метрика
На предыдущую страницу  
English language  
Your language of a site:  
   
ИЗМЕНЕНИЕ ДИЗАЙНА 
   
Выбрать другой дизайн сайта  
   
Царское Село- город Пушкин 
   
Царское Село- город Пушкин  
География и климат  
Исторический очерк  
Общие сведения  
Дворцы и парки  
Панорама Царского Села  
Путеводитель по Царскому Селу  
Янтарная Комната  
Храмы Царского Села  
Исторические традиции  
Музеи Царского Села  
Царское Село- Город Муз  
Сочинения А.С.Пушкина в 10 томах  
Царскосельский Карнавал  
Царскосельская премия  
Виртуальная Выставка  
Гостевая книга  
   
Пушкинский район
Санкт-Петербурга
 
   
Горячая информация  
   
СТАТИСТИКА 
   


Более 60 млн. посещений от старта - 02 августа 1999 года!
 
Обзор статистики  
Размещение рекламы  
   
РЕКЛАМА 
   
 
   
ИНСТРУМЕНТЫ ПОИСКА  
   

Поиск на сервере:

Разделяйте слова пробелами
Логика:


Примечание:
- Поиск в архиве прессы на сервере прессы

Тип поиска:
Быстрый поиск
Обстоятельный_поиск
Регистр слов:
Нечувствительно
Чувcтвительно
Язык:
English
Русский
Лимит документов:

 

Copyright -1999
Oleg Novikov
All Rights reserved



MMMD-технология
MMMD-технология





Сетевое издание: "Портал города Пушкина (Царского Села)"
Номер свидетельства: ЭЛ № ФС 77 - 54314,
выдан 29.05.2013г. Роскомнадзор
Учредитель: Торгово-промышленная палата городов Пушкина и Павловска
Адрес редакции 196601, РФ, Санкт-Петербург, г. Пушкин, Октябрьский б-р, д. 50/30,т.+7(812) 476-85-88
Главный редактор: Екатерина Николаевна Бабич
(6+)

 

Новости Царского Села Новости Царского Села Новости Царского Села