Первый веб-сайт в Мире на основе MMMD-технологии!

6+
      Н. Гумилев


      Колчан


      Татиане Викторовне Адамович


      1. Памяти Анненского

      К таким нежданным и певучим бредням
      Зовя с собой умы людей,
      Был Иннокентий Анненский последним
      Из царскосельских лебедей.

      Я помню дни: я, робкий, торопливый,
      Входил в высокий кабинет,
      Где ждал меня спокойный и учтивый,
      Слегка седеющий поэт.

      Десяток фраз, пленительных и странных,
      Как бы случайно уроня,
      Он вбрасывал в пространства безымянных
      Мечтаний - слабого меня.

      О, в сумрак отступающие вещи,
      И еле слышные духи,
      И этот голос, нежный и зловещий,
      Уже читающий стихи!

      В них плакала какая-то обида,
      Звенела медь и шла гроза,
      А там, над шкафом, профиль Еврипида
      Cлепил горящие глаза.

      ...Скамью я знаю в парке. Мне сказали,
      Что он любил сидеть на ней,
      Задумчиво смотря, как сини дали
      В червонном золоте аллей.

      Там вечером и страшно и красиво,
      В тумане светит мрамор плит,
      И женщина, как серна боязлива,
      Во тьме к прохожему спешит.

      Она глядит, она поет и плачет,
      И снова плачет и поет,
      Не понимая, что все это значит,
      Но только чувствуя - не тот.

      Журчит вода, протачивая шлюзы,
      Сырой травою пахнет мгла,
      И жалок голос одинокой музы,
      Последней - Царского Села.

        Версия последней строфы (по Н. Оцупу):

        То муза отошедшего поэта,
        Увы, безумная сейчас.
        Беги ее, в ней нет отныне света,
        И раны, раны вместо глаз.



      2. Война

      М. М. Чичагову.

      Как собака на цепи тяжелой,
      Тявкает за лесом пулемет,
      И жужжат шрапнели, словно пчелы,
      Собирая ярко-красный мед.

      А "ура" вдали, как будто пенье
      Трудный день окончивших жнецов.
      Скажешь: это - мирное селенье
      В самый благостный из вечеров.

      И воистину светло и свято
      Дело величавое войны,
      Серафимы, ясны и крылаты,
      За плечами воинов видны.

      Тружеников, медленно идущих
      На полях, омоченных в крови,
      Подвиг сеющих и славу жнущих,
      Ныне, господи, благослови.

      Как у тех, что гнутся над сохою,
      Как у тех, что молят и скорбят,
      Их сердца горят перед тобою,
      Восковыми свечками горят.

      Но тому, о господи, и силы
      И победы царский час даруй,
      Кто поверженному скажет: - Милый,
      Вот, прими мой братский поцелуй!


      3. Венеция

      Поздно. Гиганты на башне
      Гулко ударили три.
      Сердце ночами бесстрашней,
      Путник, молчи и смотри.

      Город, как голос наяды,
      В призрачно-светлом былом,
      Кружев узорней - аркады,
      Воды застыли стеклом.

      Верно, скрывают колдуний
      Завесы черных гондол
      Там, где огни на лагуне -
      Тысячи огненных пчел.

      Лев на колонне, и ярко
      Львиные очи горят,
      Держит Евангелье Марка,
      Как серафимы крылат.

      А на высотах собора,
      Где от мозаики блеск,
      Чу, голубиного хора
      Вздох, воркованье и плеск.

      Может быть, это лишь шутка,
      Скал и воды колдовство,
      Марево? Путнику жутко,
      Вдруг... никого, ничего?

      Крикнул. Его не слыхали,
      Он, оборвавшись, упал
      В зыбкие, бледные дали
      Венецианских зеркал.


      4. Старые усадьбы

      Дома косые, двухэтажные,
      И тут же рига, скотный двор,
      Где у корыта гуси важные
      Ведут немолчный разговор.

      В садах настурции и розаны,
      В прудах зацветших караси,
      - Усадьбы старые разбросаны
      По всей таинственной Руси.

      Порою в полдень льется по лесу
      Неясный гул, невнятный крик,
      И угадать нельзя по голосу,
      То человек иль лесовик.

      Порою крестный ход и пение,
      Звонят во все колокола,
      Бегут, то значит, по течению
      В село икона приплыла.

      Русь бредит Богом, красным пламенем,
      Где видно ангелов сквозь дым...
      Они ж покорно верят знаменьям,
      Любя свое, живя своим.

      Вот, гордый новою поддевкою,
      Идет в гостиную сосед.
      Поникнув русою головкою,
      С ним дочка - восемнадцать лет.

      "Моя Наташа бесприданница,
      Но не отдам за бедняка".
      И ясный взор ее туманится,
      Дрожа, сжимается рука.

      "Отец не хочет... нам со свадьбою
      Опять придется погодить".
      Да что! В пруду перед усадьбою
      Русалкам бледным плохо ль жить?

      В часы весеннего томления
      И пляски белых облаков
      Бывают головокружения
      У девушек и стариков.

      Но старикам - золотоглавые,
      Святые, белые скиты,
      А девушкам - одни лукавые
      Увещеванья пустоты.

      О, Русь, волшебница суровая,
      Повсюду ты свое возьмешь.
      Бежать? Но разве любишь новое
      Иль без тебя да проживешь?

      И не расстаться с амулетами,
      Фортуна катит колесо,
      На полке, рядом с пистолетами,
      Барон Брамбеус и Руссо.


      5. Фра Беато Анджелико

      В стране, где гиппогриф веселый льва
      Крылатого зовет играть в лазури,
      Где выпускает ночь из рукава
      Хрустальных нимф и венценосных фурий,

      В стране, где тихи гробы мертвецов,
      Но где жива их воля, власть и сила,
      Средь многих знаменитых мастеров,
      Ах, одного лишь сердце полюбило.

      Пускай велик небесный Рафаэль,
      Любимец бога скал, Буонаротти,
      Да Винчи, колдовской вкусивший хмель,
      Челлини, давший бронзе тайну плоти.

      Но Рафаэль не греет, а слепит,
      В Буонаротти страшно совершенство,
      И хмель да Винчи душу замутит,
      Ту душу, что поверила в блаженство.

      На Фьезоле, средь тонких тополей,
      Когда горят в траве зеленой маки,
      И в глубине готических церквей,
      Где мученики спят в прохладной раке.

      На всем, что сделал мастер мой, печать
      Любви земной и простоты смиренной.
      О да, не все умел он рисовать,
      Но то, что рисовал он, - совершенно.

      Вот скалы, рощи, рыцарь на коне, -
      Куда он едет, в церковь иль к невесте?
      Горит заря на городской стене,
      Идут стада по улицам предместий.

      Мария держит сына своего,
      Кудрявого, с румянцем благородным,
      Такие дети в ночь под рождество
      Наверно снятся женщинам бесплодным;

      И так не страшен связанным святым
      Палач, в рубашку синюю одетый,
      Им хорошо под нимбом золотым,
      И здесь есть свет, и там - иные светы.

      А краски, краски - ярки и чисты,
      Они родились с ним и с ним погасли.
      Преданье есть: он растворял цветы
      В епископами освященном масле.

      И есть еще преданье: серафим
      Слетал к нему, смеющийся и ясный,
      И кисти брал и состязался с ним
      В его искусстве дивном... но напрасно.

      Есть Бог, есть мир, они живут вовек,
      А жизнь людей мгновенна и убога,
      Но все в себе вмещает человек,
      Который любит мир и верит в Бога.


      6. Разговор

      Георгию Иванову

      Когда зеленый луч, последний на закате,
      Блеснет и скроется, мы не узнаем где,
      Тогда встает душа и бродит, как лунатик,
      В садах заброшенных, в безлюдье площадей.

      Весь мир теперь ее, ни ангелам, ни птицам
      Не позавидует она в тиши аллей.
      А тело тащится вослед и тайно злится,
      Угрюмо жалуясь на боль свою земле.

      "Как хорошо теперь сидеть в кафе счастливом,
      Где над людской толпой потрескивает газ,
      И слушать, светлое потягивая пиво,
      Как женщина поет "La p'tite Tonkinoise".

      "Уж карты весело порхают над столами,
      Целят скучающих, миря их с бытием.
      Ты знаешь, я люблю горячими руками
      Касаться золота, когда оно мое".

      "Подумай, каково мне с этой бесноватой,
      Воображаемым внимая голосам,
      Смотреть на мелочь звезд, ведь очень небогато
      И просто разубрал всевышний небеса".

      Земля по временам сочувственно вздыхает,
      И пахнет смолами, и пылью, и травой,
      И нудно думает, но все-таки не знает,
      Как усмирить души мятежной торжество.

      "Вернись в меня, дитя, стань снова грязным илом,
      Там, в глубине болот, холодным, скользким дном.
      Ты можешь выбирать между Невой и Нилом
      Отдохновению благоприятный дом".

      "Пускай ушей и глаз навек сомкнутся двери,
      И пусть истлеет мозг, предавшийся врагу,
      А после станешь ты растеньем или зверем...
      Знай, иначе помочь тебе я не могу".

      И все идет душа, горда своим уделом,
      К несуществующим, но золотым полям,
      И все спешит за ней, изнемогая, тело,
      И пахнет тлением заманчиво земля.


      7. Рим

      Волчица с пастью кровавой
      На белом, белом столбе,
      Тебе, увенчанной славой,
      По праву привет тебе.

      С тобой младенцы, два брата,
      К сосцам стремятся припасть.
      Они не люди, волчата,
      У них звериная масть.

      Не правда ль, ты их любила,
      Как маленьких, встарь, когда,
      Рыча от бранного пыла,
      Сжигали они города?

      Когда же в царство покоя
      Они умчались, как вздох,
      Ты, долго и страшно воя,
      Могилу рыла для трех.

      Волчица, твой город тот же
      У той же быстрой реки
      Что мрамор высоких лоджий,
      Колонн его завитки,

      И лик Мадонн вдохновенный,
      И храм святого Петра,
      Покуда здесь неизменно
      Зияет твоя нора,

      Покуда жесткие травы
      Растут из дряхлых камней
      И смотрит месяц кровавый
      Железных римских ночей?!

      И город цезарей дивных,
      Святых и великих пап,
      Он крепок следом призывных,
      Косматых звериных лап.


      8. Пятистопные ямбы

      М. Л. Лозинскому

      Я помню ночь, как черную наяду,
      В морях под знаком Южного Креста.
      Я плыл на юг; могучих волн громаду
      Взрывали мощно лопасти винта,
      И встречные суда, очей отраду,
      Брала почти мгновенно темнота.

      О, как я их жалел, как было странно
      Мне думать, что они идут назад
      И не остались в бухте необманной,
      Что Дон-Жуан не встретил Донны Анны,
      Что гор алмазных не нашел Синдбад
      И Вечный Жид несчастней во сто крат.

      Но проходили месяцы, обратно
      Я плыл и увозил клыки слонов,
      Картины абиссинских мастеров,
      Меха пантер - мне нравились их пятна -
      И то, что прежде было непонятно,
      Презренье к миру и усталость снов.

      Я молод был, был жаден и уверен,
      Но дух земли молчал, высокомерен,
      И умерли слепящие мечты,
      Как умирают птицы и цветы.
      Теперь мой голос медлен и размерен,
      Я знаю, жизнь не удалась... и ты.

      Ты, для кого искал я на Леванте
      Нетленный пурпур королевских мантий,
      Я проиграл тебя, как Дамаянти
      Когда-то проиграл безумный Наль.
      Взлетели кости, звонкие, как сталь,
      Упали кости - и была печаль.

      Сказала ты, задумчивая, строго:
      "Я верила, любила слишком много,
      А ухожу, не веря, не любя,
      И пред лицом всевидящего Бога,
      Быть может, самое себя губя,
      Навек я отрекаюсь от тебя".

      Твоих волос не смел поцеловать я,
      Ни даже сжать холодных, тонких рук,
      Я сам себе был гадок, как паук,
      Меня пугал и мучил каждый звук,
      И ты ушла, в простом и темном платье,
      Похожая на древнее распятье.

      То лето было грозами полно,
      Жарой и духотою небывалой,
      Такой, что сразу делалось темно
      И сердце биться вдруг переставало,
      В полях колосья сыпали зерно,
      И солнце даже в полдень было ало.

      И в реве человеческой толпы,
      В гуденье проезжающих орудий,
      В немолчном зове боевой трубы
      Я вдруг услышал песнь моей судьбы
      И побежал, куда бежали люди,
      Покорно повторяя: буди, буди.

      Солдаты громко пели, и слова
      Невнятны были, сердце их ловило:
      "Скорей вперед! Могила, так могила!
      Нам ложем будет свежая трава,
      А пологом - зеленая листва,
      Союзником - архангельская сила".

      Так сладко эта песнь лилась, маня,
      Что я пошел, и приняли меня,
      И дали мне винтовку и коня,
      И поле, полное врагов могучих,
      Гудящих грозно бомб и пуль певучих,
      И небо в молнийных и рдяных тучах.

      И счастием душа обожжена
      С тех самых пор; веселием полна
      И ясностью, и мудростью; о Боге
      Со звездами беседует она,
      Глас Бога слышит в воинской тревоге
      И Божьими зовет свои дороги.

      Честнейшую честнейших херувим,
      Славнейшую славнейших серафим,
      Земных надежд небесное свершенье
      Она величит каждое мгновенье
      И чувствует к простым словам своим
      Вниманье, милость и благоволенье.

      Есть на море пустынном монастырь
      Из камня белого, золотоглавый,
      Он озарен немеркнущею славой.
      Туда б уйти, покинув мир лукавый,
      Смотреть на ширь воды и неба ширь...
      в тот золотой и белый монастырь!

      1912-1915 гг.


      9. Пиза

      Солнце жжет высокие стены,
      Крыши, площади и базары.
      О, янтарный мрамор Сиены
      И молочно-белый Каррары!

      Все спокойно под небом ясным.
      Вот, окончив псалом последний,
      Возвращаются дети в красном
      По домам от поздней обедни.

      Где ж они, суровые громы
      Золотой тосканской равнины,
      Ненасытная страсть Содомы
      И голодный вопль Уголино?

      Ах, и мукам счет и усладам
      Не веками ведут - годами!
      Гибеллины и гвельфы рядом
      Задремали в гробах с гербами.

      Все проходит, как тень, но время
      Остается, как прежде, мстящим,
      И былое, темное бремя
      Продолжает жить в настоящем.

      Сатана в нестерпимом блеске,
      Оторвавшись от старой фрески,
      Наклонился с тоской всегдашней
      Над кривого Пизанской башней.


      10. Юдифь

      Какой мудрейшею из мудрых пифий
      Поведан будет нам нелицемерный
      Рассказ об иудеянке Юдифи,
      О вавилонянине Олоферне?

      Ведь много дней томилась Иудея,
      Опалена горячими ветрами,
      Ни спорить, ни покорствовать не смея,
      Пред красными, как зарево, шатрами.

      Сатрап был мощен и прекрасен телом,
      Был голос у него, как гул сраженья,
      И все же девушкой не овладело
      Томительное головокруженье.

      Но, верно, в час блаженный и проклятый,
      Когда, как омут, приняло их ложе,
      Поднялся ассирийский бык крылатый,
      Так странно с ангелом любви несхожий.

      Иль может быть, в дыму кадильниц рея
      И вскрикивая в грохоте тимпана,
      Из мрака будущего Саломея
      Кичилась головой Иоканаана.


      11. На острове

      Над этим островом какие выси,
      Какой туман!
      И Апокалипсис был здесь написан,
      И умер Пан!

      А есть другие - с пальмами, с лугами,
      Где весел жнец,
      И где позванивают бубенцами
      Стада овец.

      И скрипку, дивно выгнутую, в руки,
      Едва дыша,
      Я взял и слушал, как бежала в звуки
      Ее душа.

      Ах, это только чары, что судьбою
      Я побежден,
      Что ночью звездный дождь над головою,
      И стон, и звон.

      Я вольный, снова верящий удачам,
      Я - тот, я в том
      Целую девушку с лицом горячим
      И с жадным ртом.

      Прерывных слов, объятий перемены
      Томят и жгут,
      А милые нас обступили стены
      И стерегут.

      Как содрогается она - в улыбке
      Какой вопрос!
      Увы, иль это только стоны скрипки
      Под взором звезд.

        Версия:

        Над этим островом какие выси,
        Какой туман!
        И Апокалипсис был здесь написан,
        И умер Пан!

        А есть другие - с пальмами, с лугами,
        Где весел жнец,
        И где позванивают бубенцами
        Стада овец.

        И скрипку, дивно выгнутую, в руки,
        Едва дыша,
        Я взял и слушал, как бежала в звуки
        Ее душа.

        Ах, это только чары, что судьбою
        Я побежден,
        Что ночью звездный дождь над головою,
        И стон, и звон.

        Я вольный, снова верящий удачам,
        Весь мир мне дом,
        Целую девушку с лицом горячим
        И с жадным ртом.

        Но лишь на миг к моей стране от вашей
        Опущен мост
        Его сожгут мечи, кресты и чаши
        Огромных звезд.

        Как содрогается она - в улыбке
        Какой вопрос!
        Увы, иль это только стоны скрипки
        Под взором звезд.



      12. Возвращение

      Анне Ахматовой.

      Я из дому вышел, когда все спали,
      Мой спутник скрывался у рва в кустах,
      Наверно, наутро меня искали,
      Но было поздно, мы шли в полях.

      Мой спутник был желтый, худой, раскосый,
      О, как я безумно его любил,
      Под пестрой хламидой он прятал косу,
      Глазами гадюки смотрел и ныл.

      О старом, о странном, о безбольном,
      О вечном слагалось его нытье,
      Звучало мне звоном колокольным,
      Ввергало в истому, в забытье.

      Мы видели горы, лес и воды,
      Мы спали в кибитках чужих равнин,
      Порою казалось - идем мы годы,
      Казалось порою - лишь день один.

      Когда ж мы достигли стены Китая,
      Мой спутник сказал мне: "Теперь прощай,
      Нам разны дороги: твоя - святая,
      А мне, мне сеять мой рис и чай".

      На белом пригорке, над полем чайным,
      У пагоды ветхой сидел Будда.
      Пред ним я склонился в восторге тайном,
      И было сладко, как никогда.

      Так тихо, так тихо над миром дольным,
      С глазами гадюки, он пел и пел
      О старом, о странном, о безбольном,
      О вечном, и воздух вокруг светлел.


      13. Леонард

      Три года чума и голод
      Разоряли большую страну,
      И народ сказал Леонарду:
      - Спаси нас, ты добр и мудр. -

      Старинных, заветных свитков
      Все тайны знал Леонард.
      В одно короткое лето
      Страна была спасена.

      Случились распри и войны,
      Когда скончался король,
      Народ сказал Леонарду:
      - Отныне король наш ты. -

      Была Леонарду знакома
      Война, искусство царей,
      Поэты победные оды
      Не успевали писать.

      Когда же страна усмирилась
      И пахарь взялся за плуг,
      Народ сказал Леонарду:
      - Ты молод, возьми жену. -

      Спокойный, ясный и грустный,
      В ответ молчал Леонард,
      А ночью скрылся из замка,
      Куда - не узнал никто.

      Лишь мальчик пастух, дремавший
      В ту ночь в угрюмых горах,
      Говорил, что явственно слышал
      Согласный гул голосов.

      Как будто орел, парящий,
      Овен, человек и лев
      Вопияли, пели, взывали,
      Говорили зараз во тьме.


      14. Птица

      Я не смею больше молиться,
      Я забыл слова литаний,
      Надо мной грозящая птица,
      И глаза у нее - огни.

      Вот я слышу сдержанный клекот,
      Словно звон истлевших цимбал,
      Словно моря дальнего рокот,
      Моря, бьющего в груди скал.

      Вот я вижу - когти стальные
      Наклоняются надо мной,
      Словно струи дрожат речные,
      Озаряемые луной.

      Я пугаюсь, чего ей надо,
      Я не юноша Ганимед,
      Надо мною небо Эллады
      Не струило свой нежный свет.

      Если ж это голубь господень
      Прилетел сказать: - Ты готов! -
      То зачем же он так несходен
      С голубями наших садов?


      Канцоны

      15. 1.

      Словно ветер страны счастливой,
      Носятся жалобы влюбленных.
      Как колосья созревшей нивы,
      Клонятся головы непреклонных.

      Запевает араб в пустыне:
      "Душу мне вырвали из тела".
      Стонет грек над пучиной синей:
      "Чайкою в сердце ты мне влетела".

      Красота ли им не покорна!
      Теплит гречанка в ночь лампадки,
      А подруга араба зерна
      Благовонные жжет в палатке.

      Зов один от края до края,
      Шире, все шире и чудесней,
      Угадали ли вы, дорогая,
      В этой бессвязной и бедной песне?

      Дорогая с улыбкой летней,
      С узкими, слабыми руками
      И, как мед двухтысячелетний,
      Душными, черными волосами.


      16. 2.

      Об Адонисе с лунной красотой,
      О Гиацинте тонком, о Нарциссе,
      И о Данае, туче золотой,
      Еще грустят аттические выси.

      Грустят валы ямбических морей,
      И журавлей кочующие стаи,
      И пальма, о которой Одиссей
      Рассказывал смущенной Навзикае.

      Печальный мир не очаруют вновь
      Ни кудри душные, ни взор призывный,
      Ни лепестки горячих губ, ни кровь,
      Стучавшая торжественно и дивно.

      Правдива смерть, а жизнь бормочет ложь...
      И ты, о нежная, чье имя - пенье,
      Чье тело - музыка, и ты идешь
      На беспощадное исчезновенье.

      Но, мне, увы, неведомы слова -
      Землетрясенья, громы, водопады,
      Чтоб и по смерти ты была жива,
      Как юноши и девушки Эллады.


      17. Персей

      Скульптура Кановы

      Его издавна любят музы,
      Он юный, светлый, он герой,
      Он поднял голову Медузы
      Стальной, стремительной рукой.

      И не увидит он, конечно,
      Он, в чьей душе всегда гроза,
      Как. хороши, как человечны
      Когда-то страшные глаза,

      Черты измученного болью,
      Теперь прекрасного лица...
      - Мальчишескому своеволью
      Нет ни преграды, ни конца.

      Вон ждет нагая Андромеда,
      Пред ней свивается дракон,
      Туда, туда, за ним победа
      Летит, крылатая, как он.


      18. Солнце духа

      Как могли мы прежде жить в покое
      И не ждать ни радостей, ни бед,
      Не мечтать об огнезарном бое,
      О рокочущей трубе побед.

      Как могли мы... но еще не поздно,
      Солнце духа наклонилось к нам,
      Солнце духа благостно и грозно
      Разлилось по нашим небесам.

      Расцветает дух, как роза мая,
      Как огонь, он разрывает тьму,
      Тело, ничего не понимая,
      Слепо повинуется ему.

      В дикой прелести степных раздолий,
      В тихом таинстве лесной глуши
      Ничего нет трудного для воли
      И мучительного для души.

      Чувствую, что скоро осень будет,
      Солнечные кончатся труды
      И от древа духа снимут люди
      Золотые, зрелые плоды.


      19. Средневековье

      Прошел патруль, стуча мечами,
      Дурной монах прокрался к милой.
      Над островерхими домами
      Неведомое опочило.

      Но мы спокойны, мы поспорим
      Со стражами господня гнева,
      И пахнет звездами и морем
      Твой плащ широкий, Женевьева.

      Ты помнишь ли, как перед нами
      Встал храм, чернеющий во мраке,
      Над сумрачными алтарями
      Горели огненные знаки.

      Торжественный, гранитнокрылый,
      Он охранял наш город сонный,
      В нем пели молоты и пилы,
      В ночи работали масоны.

      Слова их скупы и случайны,
      Но взоры ясны и упрямы,
      Им древние открыты тайны,
      Как строить каменные храмы.

      Поцеловав порог узорный,
      Свершив коленопреклоненье,
      Мы попросили так покорно
      Тебе и мне благословенья.

      Великий мастер с нивелиром
      Стоял средь грохота и гула
      И прошептал: "Идите с миром,
      Мы побеждаем Вельзевула".

      Пока они живут на свете,
      Творят закон святого сева,
      Мы смело можем быть как дети,
      Любить друг друга, Женевьева.


      20. Падуанский собор

      Да, этот храм и дивен, и печален,
      Он - искушенье, радость и гроза,
      Горят в окошечках исповедален
      Желаньем истомленные глаза.

      Растет и падает напев органа
      И вновь растет полнее и страшней,
      Как будто кровь, бунтующая пьяно
      В гранитных венах сумрачных церквей.

      От пурпура, от мучеников томных,
      От белизны их обнаженных тел,
      Бежать бы из под этих сводов темных,
      Пока соблазн душой не овладел.

      В глухой таверне старого квартала
      Сесть на террасе и спросить вина,
      Там от воды приморского канала
      Совсем зеленой кажется стена.

      Скорей! Одно последнее усилье!
      Но вдруг слабеешь, выходя на двор, -
      Готические башни, словно крылья,
      Католицизм в лазури распростер.


      21. Отъезжающему

      Нет, я не в том тебе завидую
      С такой мучительной обидою,
      Что уезжаешь ты и вскоре
      На Средиземном будешь море.

      И Рим увидишь, и Сицилию,
      Места любезные Виргилию,
      В благоухающей, лимонной
      Трущобе сложишь стих влюбленный.

      Я это сам не раз испытывал,
      Я солью моря грудь пропитывал,
      Над Арно, Данта чтя обычай,
      Слагал сонеты Беатриче.

      Что до природы мне, до древности,
      Когда я полон жгучей ревности,
      Ведь ты во всем ее убранстве
      Увидел Музу Дальних Странствий.

      Ведь для тебя в руках изменницы
      В хрустальном кубке нектар пенится,
      И огнедышащей беседы
      Ты знаешь молнии и бреды.

      А я, как некими гигантами,
      Торжественными фолиантами
      От вольной жизни заперт в нишу,
      Ее не вижу и не слышу.


      22. Снова море

      Я сегодня опять услышал,
      Как тяжелый якорь ползет,
      И я видел, как в море вышел
      Пятипалубный пароход.
      Оттого-то и солнце дышит,
      А земля говорит, поет.

      Неужель хоть одна есть крыса
      В грязной кухне, иль червь в норе,
      Хоть один беззубый и лысый
      И помешанный на добре,
      Что не слышат песен Уллиса,
      Призывающего к игре?

      Ах, к игре с трезубцем Нептуна,
      С косами диких нереид
      В час, когда буруны, как струны,
      Звонко лопаются и дрожит
      Пена в них или груди юной,
      Самой нежной из Афродит.

      Вот и я выхожу из дома
      Повстречаться с иной судьбой,
      Целый мир, чужой и знакомый,
      Породниться готов со мной:
      Берегов изгибы, изломы,
      И вода, и ветер морской.

      Солнце духа, ах, беззакатно,
      Не земле его побороть,
      Никогда не вернусь обратно,
      Усмирю усталую плоть,
      Если лето благоприятно,
      Если любит меня господь.


      23. Африканская ночь

      Полночь сошла, непроглядная темень,
      Только река от луны блестит,
      А за рекой неизвестное племя,
      Зажигая костры, шумит.

      Завтра мы встретимся и узнаем,
      Кому быть властителем этих мест.
      Им помогает черный камень,
      Нам - золотой нательный крест.

      Вновь обхожу я бугры и ямы,
      Здесь будут вещи, мулы тут.
      В этой унылой стране Сидамо
      Даже деревья не растут.

      Весело думать: если мы одолеем, -
      Многих уже одолели мы, -
      Снова дорога желтым змеем
      Будет вести с холмов на холмы.

      Если же завтра волны Уэби
      В рев свой возьмут мой предсмертный вздох,
      Мертвый, увижу, как в бледном небе
      С огненным черный борется бог.

      Восточная Африка
      1913 г.



      24. Наступление

      Та страна, что могла быть раем,
      Стала логовищем огня,
      Мы четвертый день наступаем,
      Мы не ели четыре дня.

      Но не надо яства земного
      В этот страшный и светлый час,
      Оттого что господне слово
      Лучше хлеба питает нас.

      И залитые кровью недели
      Ослепительны и легки,
      Надо мною рвутся шрапнели,
      Птиц быстрей взлетают клинки.

      Я кричу, и мой голос дикий,
      Это медь ударяет в медь,
      Я, носитель мысли великой,
      Не могу, не могу умереть.

      Словно молоты громовые
      Или воды гневных морей,
      Золотое сердце России
      Мерно бьется в груди моей.

      И так сладко рядить победу,
      Словно девушку, в жемчуга,
      Проходя по дымному следу
      Отступающего врага.


      25. Смерть

      Есть так много жизней достойных,
      Но одна лишь достойна смерть,
      Лишь под пулями в рвах спокойных
      Веришь в знамя господне, твердь.

      И за это знаешь так ясно,
      Что в единственный, строгий час,
      В час, когда, словно облак красный,
      Милый день уплывет из глаз,

      Свод небесный будет раздвинут
      Пред душою, и душу ту
      Белоснежные кони ринут
      В ослепительную высоту.

      Там начальник в ярком доспехе,
      В грозном шлеме звездных лучей,
      И к старинной, бранной потехе
      Огнекрылых зов трубачей.

      Но и здесь на земле не хуже
      Та же смерть - ясна и проста:
      Здесь товарищ над павшим тужит
      И целует его в уста.

      Здесь священник в рясе дырявой
      Умиленно поет псалом,
      Здесь играют марш величавый
      Над едва заметным холмом.


      26. Видение

      Лежал истомленный на ложе болезни
      (Что горше, что тягостней ложа болезни?),
      И вдруг загорелись усталые очи,
      Он видит, он слышит в священном восторге -
      Выходят из мрака, выходят из ночи
      Святой Пантелеймон и воин Георгий.

      Вот речь начинает святой Пантелеймон
      (Так сладко, когда говорит Пантелеймон):
      "Бессонны твои покрасневшие вежды,
      Пылает и душит твое изголовье,
      Но я прикоснусь к тебе краем одежды
      И в жилы пролью золотое здоровье".

      И другу вослед выступает Георгий
      (Как трубы победы, вещает Георгий)
      "От битв отрекаясь, ты жаждал спасенья,
      Но сильного слезы пред Богом неправы,
      И Бог не слыхал твоего отреченья,
      Ты встанешь заутра, и встанешь для славы".

      И скрылись, как два исчезающих света
      (Средь мрака ночного два яркие света),
      Растущего дня надвигается шорох,
      Вот солнце сверкнуло, и встал истомленный
      С надменной улыбкой, с весельем во взорах
      И с сердцем, открытым для жизни бездонной.


      27. * * *

      Я вежлив с жизнью современною,
      Но между нами есть преграда,
      Все, что смешит ее, надменную,
      Моя единая отрада.

      Победа, слава, подвиг - бледные
      Слова, затерянные ныне,
      Гремят в душе, как громы медные,
      Как голос господа в пустыне.

      Всегда ненужно и непрошено
      В мой дом спокойствие входило:
      Я клялся быть стрелою, брошенной
      Рукой Немврода иль Ахилла.

      Но нет, я не герой трагический,
      Я ироничнее и суше,
      Я злюсь, как идол металлический
      Среди фарфоровых игрушек.

      Он помнит головы курчавые,
      Склоненные к его подножью,
      Жрецов молитвы величавые,
      Грозу в лесах, объятых дрожью.

      И видит, горестно-смеющийся,
      Всегда недвижные качели,
      Где даме с грудью выдающейся
      Пастух играет на свирели.

      1913.


      28. * * *

      Какая странная нега
      В ранних сумерках утра,
      В таяньи вешнего снега,
      Во всем, что гибнет и мудро.

      Золотоглазой ночью
      Мы вместе читали Данта,
      Сереброкудрой зимою
      Нам снились розы Леванта.

      Утром вставай, тоскуя,
      Грусти и радуйся скупо,
      Весной проси поцелуя
      У женщины милой и глупой.

      Цветы, что я рвал ребенком
      В зеленом драконьем болоте,
      Живые на стебле тонком,
      О, где вы теперь цветете?

      Ведь есть же мир лучезарней,
      Что недоступен обидам
      Краснощеких афинских ларней,
      Хохотавших над Еврипидом.


      29. * * *

      Я не прожил, я протомился
      Половину жизни земной,
      И, господь, вот ты мне явился
      Невозможной такой мечтой.

      Вижу свет на горе Фаворе
      И безумно тоскую я,
      Что взлюбил и сушу и море,
      Весь дремучий сон бытия.

      Что моя молодая сила
      Не смирилась перед твоей,
      Что так больно сердце томила
      Красота твоих дочерей.

      Но любовь разве цветик алый,
      Чтобы ей лишь мгновенье жить,
      Но любовь разве пламень малый,
      Что ее легко погасить?

      С этой тихой и грустной думой
      Как-нибудь я жизнь дотяну,
      А о будущей ты подумай,
      Я и так погубил одну.


      30. Счастие

      1.

      Больные верят в розы майские,
      И нежны сказки нищеты.
      Заснув в тюрьме, виденья райские
      Наверняка увидишь ты.
      Но нет тревожней и заброшенной -
      Печали посреди шелков,
      И я принцессе на горошине
      Всю кровь мою отдать готов.


      2.

      "Хочешь, горбун, поменяться
      Своею судьбой с моей,
      Хочешь шутить и смеяться, '
      Быть вольной птицей морей?" -
      Он подозрительным взглядом
      Смерил меня всего:
      "Уходи, не стой со мной рядом,
      Не хочу от тебя ничего!"


      3.

      У муки столько струн на лютне,
      У счастья нету ни одной,
      Взлетевший в небо бесприютней,
      Чем опустившийся на дно.
      И заклинающий проказу,
      Сказавший деве - талифа!..
      ...Ему дороже нищий Лазарь
      Великолепного волхва.


      4.

      Ведь я не грешник, о Боже,
      Не святотатец, не вор,
      И я верю, верю, за что же
      Тебя не видит мой взор?
      Ах, я не живу в пустыне,
      Я молод, весел, пою,
      И ты, я знаю, отринешь
      Бедную душу мою!


      5.

      В мой самый лучший, светлый день,
      В тот день Христова воскресенья,
      Мне вдруг примнилось искупленье,
      Какого я искал везде.
      Мне вдруг почудилось, что нем,
      Изранен, наг, лежу я в чаще,
      И стал я плакать надо всем
      Слезами радости кипящей.


      31. Восьмистишие

      Ни шороха полночных далей,
      Ни песен, что певала мать,
      Мы никогда не понимали
      Того, что стоило понять.
      И, символ горнего величья,
      Как некий благостный завет,
      Высокое косноязычье
      Тебе даруется, поэт.


      33. Дождь

      Сквозь дождем забрызганные стекла
      Мир мне кажется рябым;
      Я гляжу: ничто в нем не поблекло
      И не сделалось чужим.

      Только зелень стала чуть зловещей,
      Словно пролит купорос,
      Но зато рисуется в ней резче
      Круглый куст кровавых роз.

      Капли в лужах плещутся размерней
      И бормочут свой псалом,
      Как монашенки в часы вечерни
      Торопливым голоском.

      Слава, слава небу в тучах черных!
      То - река весною, где
      Вместо рыб стволы деревьев горных
      В мутной мечутся воде.

      В гиблых омутах волшебных мельниц
      Ржанье бешеных коней,
      И душе, несчастнейшей из пленниц,
      Так и легче и вольней.


      34. Вечер

      Как этот ветер грузен, не крылат!
      С надтреснутою дыней схож закат.

      И хочется подталкивать слегка
      Катящиеся вяло облака.

      В такие медленные вечера
      Коней карьером гонят кучера,

      Сильней веслом рвут воду рыбаки,
      Ожесточенней рубят лесники

      Огромные, кудрявые дубы...
      А те, кому доверены судьбы

      Вселенского движения и в ком
      Всех ритмов бывших и небывших дом,

      Слагают окрыленные стихи,
      Расковывая косный сон стихий.


      35. Генуя

      В Генуе, в палаццо дожей
      Есть старинные картины,
      На которых странно схожи
      С лебедями бригантины.

      Возле них, сойдясь гурьбою,
      Моряки и арматоры
      Все ведут между собою
      Вековые разговоры,

      С блеском глаз, с усмешкой важной,
      Как живые, неживые...
      От залива ветер влажный
      Спутал бороды седые.

      Миг один, и будет чудо;
      Вот один из них, смелея,
      Опросит: "Вы сеньор, откуда,
      Из Ливорно иль Пирея?

      Если будете в Брабанте,
      Там мой брат торгует летом,
      Отвезите бочку кьянти
      От меня ему с приветом".


      36. Китайская девушка

      Голубая беседка
      Посредине реки,
      Как плетеная клетка,
      Где живут мотыльки.

      И из этой беседки
      Я смотрю на зарю,
      Как качаются ветки,
      Иногда я смотрю.

      Как качаются ветки,
      Как скользят челноки,
      Огибая беседки
      Посредине реки.

      У меня же в темнице
      Куст фарфоровых роз,
      Металлической птицы
      Блещет золотом хвост.

      И, не веря в приманки,
      Я пишу на шелку
      Безмятежные танки
      Про любовь и тоску.

      Мой жених все влюбленней.
      Пусть он лыс и устал,
      Он недавно в Кантоне
      Все экзамены сдал.


      37. Рай

      Апостол Петр, бери свои ключи,
      Достойный рая в дверь его стучит.

      Коллоквиум с отцами церкви там
      Покажет, что я в догматах был прям.

      Георгий пусть поведает о том,
      Как в дни войны сражался я с врагом.

      Святой Антоний может подтвердить,
      Что плоти я никак не мог смирить.

      Но и святой Цецилии уста
      Прошепчут, что душа моя чиста.

      Мне часто снились райские сады,
      Среди ветвей румяные плоды,

      Лучи и ангельские голоса,
      Внемировой природы чудеса.

      И знаешь ты, что утренние сны
      Как предзнаменованья нам даны.

      Апостол Петр, ведь если я уйду
      Отвергнутым, что делать мне в аду?

      Моя любовь растопит адский лед,
      И адский огнь слеза моя зальет.

      Перед тобою темный серафим
      Появится ходатаем моим.

      Не медли более, бери ключи,
      Достойный рая в дверь его стучит.


      38. Ислам

      О. Н. Высотской.

      В ночном кафе мы молча пили кьянти,
      Когда вошел, спросивши шерри-бренди,
      Высокий и седеющий эффенди,
      Враг злейший христиан на всем Леванте.

      И я ему заметил: "Перестаньте,
      Мой друг, презрительного корчить дэнди,
      В тот час, когда, быть может, по легенде
      В зеленый сумрак входит Дамаянти".

      Но он, ногою топнув, крикнул: "Бабы!
      Вы знаете ль, что черный камень Кабы
      Поддельным признан был на той неделе?" -
      Потом вздохнул, задумавшись глубоко,
      И прошептал с печалью: "Мыши съели
      Три волоска из бороды Пророка".


      39. Болонья

      Нет воды вкуснее, чем в Романье,
      Нет прекрасней женщин, чем в Болонье,
      В лунной мгле разносятся признанья,
      От цветов струится благовонье.

      Лишь фонарь идущего вельможи
      На мгновенье выхватит из мрака
      Между кружев розоватость кожи,
      Длинный ус, что крутит забияка.

      И его скорей проносят мимо,
      А любовь глядит и торжествует.
      О, как пахнут волосы любимой,
      Как дрожит она, когда целует.

      Но вино, чем слаще, тем хмельнее,
      Дама, чем красивей, тем лукавей,
      Вот уже уходят ротозеи
      В тишине мечтать о высшей славе.

      И они придут, придут до света
      С мудрой думой о Юстиниане
      К темной двери университета,
      Векового логовища знаний.

      Старый доктор сгорблен в красной тоге,
      Он законов ищет в беззаконьи,
      Но и он порой волочит ноги
      По веселым улицам Болоньи.


      40. Сказка

      Тэффи

      На скале, у самого края,
      Где река Елизабет, протекая,
      Скалит камни, как зубы, был замок.

      На его зубцы и бойницы
      Прилетали тощие птицы,
      Глухо каркали, предвещая.

      А внизу, у самого склона,
      Залегала берлога дракона,
      Шестиногого, с рыжей шерстью.

      Сам хозяин был черен, как в дегте,
      У него были длинные когти,
      Гибкий хвост под плащом он прятал.

      Жил он скромно, хотя не медведем,
      И известно было соседям,
      Что он просто-напросто дьявол.

      Но соседи его были тоже
      Подозрительной масти и кожи,
      Ворон, оборотень и гиена.

      Собирались они и до света
      Выли у реки Елизабета,
      А потом в домино играли.

      И так быстро летело время,
      Что простое крапивное семя
      Успевало взойти крапивой.

      Это было еще до Адама,
      В небесах жил не Бог, а Брама,
      И на все он смотрел сквозь пальцы.

      Жить да жить бы им без печали!
      Но однажды в ночь переспали
      Вместе оборотень и гиена.

      И родился у них ребенок,
      Не то птица, не то котенок,
      Он радушно был взят в компанью.

      Вот собрались они как обычно
      И, повыв над рекой отлично,
      Как всегда, за игру засели.

      И играли, играли, играли,
      Как играть приходилось едва ли
      Им, до одури, до одышки.

      Только выиграл все ребенок:
      И бездонный пивной бочонок,
      И поля, и угодья, и замок.

      Закричал, раздувшись как груда:
      "Уходите вы все отсюда,
      Я ни с кем не стану делиться!

      "Только добрую, старую маму
      Посажу я в ту самую яму,
      Где была берлога дракона".

      Вечером по берегу Елизабета
      Ехала черная карета,
      А в карете сидел старый дьявол.

      Позади тащились другие,
      Озабоченные, больные,
      Глухо кашляя, подвывая.

      Кто храбрился, кто ныл, кто сердился...
      А тогда уж Адам родился,
      Бог спаси Адама и Еву!


      41. Неаполь

      Как эмаль, сверкает море,
      И багряные закаты
      На готическом соборе,
      Словно гарпии, крылаты.
      Но какой античной грязью
      Полон город, и не вдруг
      К золотому безобразью
      Нас приучит буйный юг.

      Пахнет рыбой и лимоном,
      И духами парижанки,
      Что под зонтиком зеленым
      И несет креветок в банке;
      А за кучею навоза
      Два косматых старика
      Режут хлеб... Сальватор Роза
      Их провидел сквозь века.

      Здесь не жарко, с моря веют
      Белобрысые туманы,
      Все хотят и все не смеют
      Выйти в полночь на поляны,
      Где седые, грозовые
      Скалы высятся венцом,
      Где засела малярия
      С желтым бешеным лицом.

      И, как птица с трубкой в клюве,
      Поднимает острый гребень,
      Сладко нежится Везувий,
      Расплескавшись в сонном небе.
      Бьются облачные кони,
      Поднимаясь на зенит,
      Но, как истый лаццарони,
      Все дымит он и храпит.


      42. Старая дева

      Жизнь печальна, жизнь пустынна,
      И не сжалится никто.
      Те же вазочки в гостиной,
      Те же рамки и плато.

      Томик пыльный, томик серый
      Я беру, тоску кляня,
      Но и в книгах кавалеры
      Влюблены, да не в меня.

      А меня совсем иною
      Отражают зеркала:
      Я наяда под луною
      В зыби водного стекла.

      В глубине средневековья
      Я принцесса, что, дрожа,
      Принимает славословья
      От красивого пажа.

      Иль на празднике Версаля
      В час, когда заснет земля,
      Взоры юношей печаля,
      Я пленяю короля.

      Иль влюблен в мои романсы
      Весь парижский полусвет
      Так, что мне слагает стансы
      С львиной гривою поэт.

      Выйду замуж, буду дамой,
      Злой и верною женой,
      Но мечте моей упрямой
      Никогда не стать иной.

      И зато за мной, усталой,
      Смерть прискачет на коне,
      Словно рыцарь, с розой алой
      На чешуйчатой броне.


      43. Почтовый чиновник

      Ушла... Завяли ветки
      Сирени голубой,
      И даже чижик в клетке
      Заплакал надо мной.

      Что пользы, глупый чижик,
      Что пользы нам грустить,
      Она теперь в Париже,
      В Берлине, может быть.

      Страшнее стращных пугал
      Красивым честный путь,
      И нам в наш тихий угол
      Беглянки не вернуть.

      От Знаменья псаломщик
      В цилиндре на боку,
      Большой, костлявый, тощий,
      Зайдет попить чайку.

      На днях его подруга
      Ушла в веселый дом,
      И мы теперь друг друга
      Наверное, поймем.

      Мы ничего не знаем,
      Ни как, ни почему,
      Весь мир необитаем,
      Неясен он уму.

      А песню вырвет мука,
      Так старая она:
      "Разлука ты, разлука,
      Чужая сторона!"


      44. Больной

      В моем бреду одна меня томит
      Каких-то острых линий бесконечность,
      И непрерывно колокол звонит,
      Как бой часов отзванивал бы вечность.

      Мне кажется, что после смерти так
      С мучительной надеждой воскресенья
      Глаза вперяются в окрестный мрак,
      Ища давно знакомые виденья.

      Но в океане первозданной мглы
      Нет голосов, и нет травы зеленой,
      А только кубы, ромбы, да углы,
      Да злые, нескончаемые звоны.

      О, хоть бы сон настиг меня скорей!
      Уйти бы, как на праздник примиренья,
      На желтые пески седых морей,
      Считать большие, бурые каменья.


      45. Ода д'Аннунцио

      К его выступлению в Генуе.

      Опять волчица на столбе
      Рычит в огне багряных светов...
      Судьба Италии - в судьбе
      Ее торжественных поэтов.

      Был Августов высокий век,
      И золотые строки были:
      Спокойней величавых рек
      С ней разговаривал Виргилий.

      Был век печали. И тогда,
      Как враг в ее стучался двери,
      Бежал от мирного труда
      Изгнанник бледный, Алигьери.

      Униженная до конца,
      Страна, веселием объята,
      Короновала мертвеца
      В короновании Торквата.

      И в дни прекраснейшей войны,
      Которой кланяюсь я земно,
      К которой завистью полны
      И Александр и Агамемнон,

      Когда все лучшее, что в нас
      Таилось скупо и сурово,
      Вся сила духа, доблесть рас,
      Свои разрушило оковы -

      Слова: "Встает великий Рим,
      Берите ружья, дети горя..."
      Грозней громов, внимая им,
      Толпа взволнованнее моря.

      А море синей пеленой
      Легло вокруг, как мощь и слава
      Италии, как щит святой
      Ее стариннейшего права.

      А горы стынут в небесах,
      Загадочны и незнакомы,
      Там зреют молнии в лесах,
      Там чутко притаились громы.

      И, конь встающий на дыбы,
      Народ поверил в правду света,
      Вручая страшные судьбы
      Рукам изнеженным поэта.

      И всё поют, поют стихи
      О том, что вольные народы
      Живут, как образы стихий,
      Ветра, и пламени, и воды.


На предыдущую страницу  
English language  
Your language of a site:  
   
ИЗМЕНЕНИЕ ДИЗАЙНА 
   
Выбрать другой дизайн сайта  
   
Царское Село- город Пушкин 
   
Царское Село- город Пушкин  
География и климат  
Исторический очерк  
Общие сведения  
Дворцы и парки  
Панорама Царского Села  
Путеводитель по Царскому Селу  
Янтарная Комната  
Храмы Царского Села  
Исторические традиции  
Музеи Царского Села  
Царское Село- Город Муз  
Сочинения А.С.Пушкина в 10 томах  
Царскосельский Карнавал  
Царскосельская премия  
Виртуальная Выставка  
Гостевая книга  
   
Пушкинский район
Санкт-Петербурга
 
   
Горячая информация  
   
ТОРГОВО- ПРОМЫШЛЕННАЯ ПАЛАТА 
   
Что такое ТПП  
   
СТАТИСТИКА 
   


Более 50 млн. посещений от старта - 02 августа 1999 года!
 
Обзор статистики  
Размещение рекламы  
   
РЕКЛАМА 
   
 
   
ИНСТРУМЕНТЫ ПОИСКА  
   

Поиск на сервере:

Разделяйте слова пробелами
Логика:


Примечание:
- Поиск в архиве прессы на сервере прессы

Тип поиска:
Быстрый поиск
Обстоятельный_поиск
Регистр слов:
Нечувствительно
Чувcтвительно
Язык:
English
Русский
Лимит документов:

 

Copyright -1999
Oleg Novikov
All Rights reserved



MMMD-технология
MMMD-технология





Сетевое издание: "Портал города Пушкина (Царского Села)"
Номер свидетельства: ЭЛ № ФС 77 - 54314,
выдан 29.05.2013г. Роскомнадзор
Учредитель: Торгово-промышленная палата городов Пушкина и Павловска
Адрес редакции 196601, РФ, Санкт-Петербург, г. Пушкин, Октябрьский б-р, д. 50/30,т.+7(812) 476-85-88
Главный редактор: Екатерина Николаевна Бабич
(6+)

 

Новости Царского Села Новости Царского Села Новости Царского Села




Санкт-Петербургский театр оперетты
20 октября в 18:00
на сцене Пушкинского районного Дома культуры
ЗДРАСЬТЕ, Я ВАША ТЁТЯ!
Музыкальная комедия
«ЗДРАСЬТЕ, Я ВАША ТЁТЯ!»

20 октября в 18:00 музыкальная комедия «Здрасьте, я Ваша тётя!», пьеса Брэндона Томаса, музыка Оскара Фельцмана.
Играют спектакль артисты Санкт-Петербургского театра оперетты.
История молодого человека, выдавшего себя за вдову-миллионершу, без малого 125 лет! Сочинил ее английский драматург Брэндон Томас. Пьеса переведена на многие языки мира и до сих пор ставится в целом ряде стран. Аранжировки- под джазовое ретро, вокальные и танцевальные номера в стилистике эстрадного шоу.
Главную роль подложной тётушки играет артист театра и кино – Роман Анушин – коренной житель г. Пушкина.
Ждём вас наши дорогие зрители = 20 октября в 18 час. в Пушкинском Доме культуры на ул. Набережной, 14.
Билеты продаются в кассе Дома культуры, тел. 466-47-27, с 7 сентября.
Заказ билетов – по тел. 8-911-224-27-29, со 2 октября.




О Системе Торгово-промышленных палат в Российской Федерации