Первый веб-сайт в Мире на основе MMMD-технологии!

6+

Библиотека Царского Села. А.С. Пушкин.

ДЖОН ТЕННЕР

С некоторого времени Северо-Американские Штаты обращают на себя в Европе внимание людей наиболее мыслящих. Не политические происшествия тому виною: Америка спокойно совершает свое поприще доныне безопасная и цветущая сильная миром упроченным ей географическим ее положением гордая своими учреждениями. Но несколько глубоких умов в недавнее время занялись исследованием нравов и постановлений американских и их наблюдения возбудили снова вопросы которые полагали давно уже решенными. Уважение к сему новому народу и к его уложению плоду новейшего просвещения сильно поколебалось. С изумлением увидели демократию в ее отвратительном цинизме в ее жестоких предрассудках в ее нестерпимом тиранстве. Все благородное бескорыстное все возвышающее душу человеческую — подавленное неумолимым эгоизмом и страстию к довольству (comfort); большинство нагло притесняющее общество; рабство негров посреди образованности и свободы; родословные гонения в народе не имеющем дворянства; со стороны избирателей алчность и зависть; со стороны управляющих робость и подобострастие; талант из уважения к равенству принужденный к добровольному остракизму; богач надевающий оборванный кафтан дабы на улице не оскорбить надменной нищеты им втайне презираемой: такова картина Американских Штатов недавно выставленная перед нами.

Отношения Штатов к индийским племенам древним владельцам земли ныне заселенной европейскими выходцами подверглись также строгому разбору новых наблюдателей. Явная несправедливость ябеда и бесчеловечие американского Конгресса осуждены с негодованием; так или иначе чрез меч и огонь или от рома и ябеды или средствами более нравственными но дикость должна исчезнуть при приближении цивилизации. Таков неизбежный закон. Остатки древних обитателей Америки скоро совершенно истребятся; и пространные степи необозримые реки на которых сетьми и стрелами добывали они себе пищу обратятся в обработанные поля усеянные деревнями и в торговые гавани где задымятся пироскафы и разовьется флаг американский.

Нравы североамериканских дикарей знакомы нам по описанию знаменитых романистов. Но Шатобриан и Купер оба представили нам индийцев с их поэтической стороны и закрасили истину красками своего воображения. «Дикари выставленные в романах — пишет Вашингтон Ирвинг — так же похожи на настоящих дикарей как идиллические пастухи на пастухов обыкновенных». Это самое подозревали и читатели; и недоверчивость к словам заманчивых повествователей уменьшала удовольствие доставляемое их блестящими произведениями.

В Нью-Йорке недавно изданы «Записки Джона Теннера» проведшего тридцать лет в пустынях Северной Америки между дикими ее обитателями. Эти «Записки» драгоценны во всех отношениях. Они самый полный и вероятно последний документ бытия народа коего скоро не останется и следов. Летописи племен безграмотных они разливают истинный свет на то что некоторые философы называют естественным состоянием человека; показания простодушные и бесстрастные они наконец будут свидетельствовать перед светом о средствах которые Американские Штаты употребляли в XIX столетии к распространению своего владычества и христианской цивилизации. Достоверность сих «Записок» не подлежит никакому сомнению. Джон Теннер еще жив; многие особы (между прочими Токвиль автор славной книги: «De la démocratie en Amérique»1)) видели его и купили от него самого его книгу. По их мнению подлога тут быть не может. Да и стоит прочитать несколько страниц чтобы в том удостовериться; отсутствие всякого искусства и смиренная простота повествования ручаются за истину.

Отец Джона Теннера выходец из Виргинии был священником. По смерти жены своей он поселился в одном месте называемом Эльк- Горн в недальнем расстоянии от Цинциннати.

Эльк-Горн был подвержен нападениям индийцев. Дядя Джона Теннера однажды ночью сговорясь с своими соседями приближился к стану индийцев и застрелил одного из них. Прочие бросились в реку и уплыли...

Отец Теннера отправляясь однажды утром в дальнее селение приказал своим обеим дочерям отослать маленького Джона в школу. Они вспомнили о том уже после обеда. Но шел дождь и Джон остался дома. Вечером отец возвратился и узнав что он в школу не ходил послал его самого за тростником и больно его высек. С той поры отеческий дом опостылел маленькому Теннеру; он часто думал и говаривал: «Мне бы хотелось уйти к диким!»


«Отец мой — пишет Теннер — оставил Эльк- Горн и отправился к устью Биг-Миами где он должен был завести новое поселение. Там на берегу нашли мы обработанную землю и несколько хижин покинутых поселенцами из опасения диких. Отец мой исправил хижины и окружил их забором. Это было весною. Он занялся хлебопашеством. Дней десять спустя по своем прибытии на место он сказал нам что лошади его беспокоятся чуя близость индийцев которые вероятно рыщут по лесу. «Джон — прибавил он обращаясь ко мне — ты сегодня сиди дома». Потом пошел он засевать поле с своими неграми и старшим моим братом.

Нас осталось дома четверо детей. Мачеха чтоб вернее меня удержать поручила мне смотреть за младшим которому не было еще году. Я скоро соскучился и стал щипать его чтоб заставить кричать. Мачеха велела мне взять его на руки и с ним гулять по комнатам. Я послушался но не перестал его щипать. Наконец она стала его кормить грудью; а я побежал проворно на двор и ускользнул в калитку оттуда в поле. Не в далеком расстоянии от дома и близ самого поля стояло ореховое дерево под которым бегал я собирать прошлогодние орехи. Я осторожно до него добрался чтоб не быть замечену ни отцом ни его работниками... Как теперь вижу отца моего стоящего с ружьем на страже посреди поля. Я спрятался за дерево и думал про себя: «Мне бы очень хотелось увидеть индийцев!»

Уж моя соломенная шляпа была почти полна орехами как вдруг услышал я шорох. Я оглянулся: индийцы! Старик и молодой человек схватили меня и потащили. Один из них выбросил из моей шляпы орехи и надел мне ее на голову. После того ничего не помню. Вероятно я упал в обморок потому что не закричал. Наконец я очнулся под высоким деревом. Старика не было. Я находился между молодым человеком и другим индийцем широкоплечим и малорослым. Вероятно я его чем-нибудь да рассердил потому что он потащил меня в сторону схватил свой томагаук (дубину) и знаками велел мне глядеть вверх. Я понял что он мне приказывал в последний раз взглянуть на небо потому что готовился меня убить. Я повиновался; но молодой индиец похитивший меня удержал удар взнесенный над моей головою. Оба заспорили с живостию. Покровитель мой закричал. Несколько голосов ему отвечало. Старик и четыре другие индийца прибежали поспешно. Старый начальник казалось строго говорил тому кто угрожал мне смертию. Потом он и молодой человек взяли меня каждый за руку и потащили опять. Между тем ужасный индиец шел за нами. Я замедлял их отступление и заметно было что они боялись быть настигнуты.

В расстоянии одной мили от нашего дома у берега реки в кустах спрятан был ими челнок из древесной коры. Они сели в него все семеро взяли меня с собою и переправились на другой берег у самого устья Биг-Миами. Челнок остановили. В лесу спрятаны были одеяла (кожаные) и запасы; они предложили мне дичины и медвежьего жиру. Но я не мог есть. Наш дом отселе был еще виден; они смотрели на него и потом обращались ко мне со смехом. Не знаю что они говорили.

Отобедав они пошли вверх по берегу таща меня с собою по-прежнему и сняли с меня башмаки полагая что они мешали бежать. Я не терял еще надежды от них избавиться несмотря на надзор и замечал все предметы дабы по ним направить свой обратный побег; упирался также ногами о высокую траву и о мягкую землю дабы оставить следы. Я надеялся убежать во время их сна. Настала ночь; старик и молодой индиец легли со мною под одно одеяло и крепко прижали меня. Я так устал что тотчас заснул. На другой день я проснулся на заре. Индийцы уже встали и готовы были в путь. Таким образом шли мы четыре дня. Меня кормили скудно; я все надеялся убежать но при наступлении ночи сон каждый раз мною овладевал совершенно. Ноги мои распухли и были все в ранах и в занозах. Старик мне помог кое-как и дал пару мокасинов (род кожаных лаптей) которые облегчили меня немного.

Я шел обыкновенно между стариком и молодым индийцем. Часто заставляли они меня бегать до упаду. Несколько дней я почти ничего не ел. Мы встретили широкую реку впадающую (думаю) в Миами. Она была так глубока что мне нельзя было ее перейти. Старик взял меня к себе на плечи и перенес на другой берег. Вода доходила ему под мышки; я увидел что одному мне перейти эту реку было невозможно и я потерял всю надежду на скорое избавление. Я проворно вскарабкался на берег стал бегать по лесу и спугнул с гнезда дикую птицу. Гнездо полно было яиц; я взял их в платок и воротился к реке. Индийцы стали смеяться увидев меня с моею добычею разложили огонь и стали варить яйца в маленьком котле. Я был очень голоден и жадно смотрел на эти приготовления. Вдруг прибежал старик схватил котел и вылил воду на огонь вместе с яйцами. Он наскоро что-то шепнул молодому человеку. Индийцы поспешно подобрали яйца и рассеялись по лесам. Двое из них умчали меня со всевозможною быстротою. Я думал что за нами гнались и впоследствии узнал что не ошибся. Вероятно меня искали на том берегу реки...

Два или три дня после того встретили мы отряд индийцев состоявший из двадцати или тридцати человек. Они шли в европейские селения. Старик долго с ними разговаривал. Узнав (как после мне сказали) что белые люди за нами гнались они пошли им навстречу. Произошло жаркое сражение и с обеих сторон легло много мертвых.

Поход наш сквозь лес был труден и скучен. Через десять дней пришли мы на берег Мауми. Индийцы рассыпались по лесу и стали осматривать деревья перекликаясь между собою. Выбрали одно ореховое дерево (hickory) срубили его сняли кору и сшили из нее челнок в котором мы все поместились; поплыли по течению реки и вышли на берег у большой индийской деревни выстроенной близ устья другой какой-то реки. Жители выбежали к нам навстречу. Молодая женщина с криком кинулась на меня и била по голове. Казалось многие из жителей хотели меня убить; однако старик и молодой человек уговорили их меня оставить. По-видимому я часто бывал предметом разговоров но не понимал их языка. Старик знал несколько английских слов. Он иногда приказывал мне сходить за водою разложить огонь и тому подобное начиная таким образом требовать от меня различных услуг.

Мы отправились далее. В некотором расстоянии от индийской деревни находилась американская контора. Тут несколько купцов со мною долго разговаривали. Они хотели меня выкупить; но старик на то не согласился. Они объяснили мне что я у старика заступлю место его сына умершего недавно; обошлись со мною ласково и хорошо меня кормили во все время нашего пребывания. Когда мы расстались я стал кричать — в первый раз после моего похищения из дому родительского. Купцы утешили меня обещав через десять дней выкупить из неволи».

Наконец челнок причалил к месту где обитали похитители бедного Джона. Старуха вышла из деревянного шалаша и побежала к ним навстречу. Старик сказал ей несколько слов; она закричала обняла прижала к сердцу своему маленького пленника и потащила в шалаш.

Похититель Джона Теннера назывался Манито-о-гезик. Младший из его сыновей умер незадолго перед происшествием здесь описанным. Жена его объявила что не будет жива если ей не отыщут ее сына. То есть она требовала молодого невольника с тем чтоб его усыновить. Старый Манито-о-гезик с сыном своим Кишкау-ко и с двумя единоплеменниками жителями Гуронского озера тотчас отправились в путь чтоб только удовлетворить желание старухи. Трое молодых людей родственники старика присоединились к нему. Все семеро пришли к селениям расположенным на берегах Оио. Накануне похищения индийцы переправились через реку и спрятались близ Теннерова дома. Молодые люди с нетерпением ожидали появления ребенка и несколько раз готовы были выстрелить по работникам. Старик насилу мог их удержать.

Возвратясь благополучно домой с своею добычею старый Манито-о-гезик на другой же день созвал своих родных и знакомых и Джон Теннер был торжественно усыновлен на самой могиле маленького дикаря.

Была весна. Индийцы оставили свои селения и все отправились на ловлю зверей. Выбрав себе удобное место они стали ограждать его забором из зеленых ветвей и молодых дерев из-за которых должны были стрелять. Джону поручили обламывать сухие веточки и обрывать листья с той стороны где скрывались охотники. Маленький пленник утомленный зноем и трудом всегда голодный и грустный лениво исполнял свою должность. Старый Манито-о-гезик застав однажды его спящим ударил мальчика по голове своим томагауком и бросил замертво в кусты. Возвратясь в табор старик сказал жене своей: «Старуха! мальчик которого я тебе привел ни к чему не годен; я его убил. Ты найдешь его там-то». Старуха с дочерью прибежали нашли Теннера еще живого и привели его в чувства.

Жизнь маленького приемыша была самая горестная. Его заставляли работать сверх сил; старик и сыновья его били бедного мальчика поминутно. Есть ему почти ничего не давали; ночью он спал обыкновенно между дверью и очагом и всякий входя и выходя непременно давал ему ногою толчок. Старик возненавидел его и обходился с ним с удивительной жестокостию. Теннер никогда не мог забыть следующего происшествия.

Однажды Манито-о-гезик вышед из своей хижины вдруг возвратился схватил мальчика за волосы потащил за дверь и уткнул как кошку лицом в навозную кучу. «Подобно всем индийцам — говорит американский издатель его записок — Теннер имеет привычку скрывать свои ощущения. Но когда рассказывал он мне сие приключение блеск его взгляда и судорожный трепет верхней губы доказывали что жажда мщения — отличительное свойство людей с которыми провел он свою жизнь — не была чужда и ему. Тридцать лет спустя желал он еще омыть обиду претерпенную им на двенадцатом году!»

Зимою начались военные приготовления. Манито-о-гезик отправляясь в поход сказал Теннеру: «Иду убить твоего отца братьев и всех родственников»... Через несколько дней он возвратился и показал Джону белую старую шляпу которую он тотчас узнал: она принадлежала брату его. Старик уверил его что сдержал свое слово и что никто из его родных уже более не существует.

Время шло и Джон Теннер начал привыкать к судьбе своей. Хотя Манито-о-гезик все обходился с ним сурово но старуха его любила искренно и старалась облегчить его участь. Через два года произошла важная перемена. Начальница племени Отавуавов Нет-нокуа родственница старого индийца похитителя Джона Теннера купила его чтоб заменить себе потерю сына Джон Теннер был выменен на бочонок водки и на несколько фунтов табаку.

Вторично усыновленный Теннер нашел в новой матери своей ласковую и добрую покровительницу. Он искренно к ней привязался; вскоре отвык от привычек своей детской образованности и сделался совершенным индийцем — и теперь когда судьба привела его снова в общество от коего был он отторгнут в младенчестве Джон Теннер сохранил вид характер и предрассудки дикарей его усыновивших.

«Записки» Теннера представляют живую и грустную картину. В них есть какое-то однообразие какая-то сонная бессвязность и отсутствие мысли дающие некоторое понятие о жизни американских дикарей. Это длинная повесть о застреленных зверях о метелях о голодных дальних шествиях об охотниках замерзших на пути о скотских оргиях о ссорах о вражде о жизни бедной и трудной о нуждах непонятных для чад образованности.

Американские дикари все вообще звероловы. Цивилизация европейская вытеснив их из наследственных пустынь подарила им порох и свинец: тем и ограничилось ее благодетельное влияние. Искусный стрелок почитается между ими за великого человека. Теннер рассказывает первый свой опыт на поприще на котором потом прославился.


«Я отроду еще не стрелял. Мать моя (Нет-но-куа) только что купила бочонок пороху. Ободренный ее снисходительностью я попросил у ней пистолет чтоб идти в лес стрелять голубей. Мать моя согласилась говоря: «Пора тебе быть охотником». Мне дали заряженный пистолет и сказали что если удастся застрелить птицу то дадут ружье и станут учить охоте.

С того времени я возмужал и несколько раз находился в затруднительном положении; но никогда жажда успеха не была во мне столь пламенна. Едва вышел я из табора как увидел голубей в близком расстоянии. Я взвел курок и поднял пистолет почти к самому носу; прицелился и выстрелил. В то же время мне послышалось жужжание подобное свисту брошенного камня; пистолет полетел через мою голову а голубь лежал под деревом на котором сидел.

Не заботясь о моем израненном лице я побежал в табор с застреленным голубем. Раны мои осмотрели; мне дали ружье порох и дробь и позволили стрелять по птицам. С той поры стали со мною обходиться с уважением».

Вскоре после того молодой охотник отличился новым подвигом.


«Дичь становилась редка; толпа наша (отряд охотников с женами и детьми) голодала. Предводитель наш советовал перенести табор на другое место. Накануне назначенного дня для походу мать моя долго говорила о наших неудачах и об ужасной скудости нас постигшей. Я лег спать; но ее песни и молитвы разбудили меня. Старуха громко молилась большую часть ночи.

На другой день рано утром она разбудила нас; велела обуваться и быть готовым в поход. Потом призвала своего сына Уа-ме-гон-е-бью и сказала ему: «Сын мой в нынешнюю ночь я молилась великому духу. Он явился мне в образе человеческом и сказал: Нет-но-куа! завтра будет вам медведь для обеда. Вы встретите на пути вашем (по такому-то направлению) круглую долину и на долине тропинку: медведь находится на этой тропинке».

Но молодой человек не всегда уважавший слова своей матери вышел из хижины и рассказал сон ее другим индейцам. «Старуха уверяет — сказал он смеясь — что мы сегодня будем есть медведя; но не знаю кто-то его убьет». Нет-но-куа его за то побранила но не могла его уговорить идти на медведя.

Мы пошли в поход. Мужчины шли впереди и несли наши пожитки. Пришед на место они отправились на ловлю а дети остались стеречь поклажу до прибытия женщин. Я был тут же; ружье было при мне. Я все думал о том что говорила старуха и решился идти отыскивать долину приснившуюся ей; зарядил ружье пулею и не говоря никому ни слова воротился назад.

Я прибыл к одному месту где вероятно некогда находился пруд и увидел круглое малое пространство посреди леса. Вот — подумал я — долина назначенная старухою. Вскоре нашел род тропинки вероятно русло иссохшего ручейка. Все покрыто было глубоким снегом.

Мать сказывала также что во сне видела она дым на том месте где находился медведь. Я был уверен что нашел долину ею описанную и долго ждал появления дыма. Однако ж дым не показывался. Наскуча напрасным ожиданием сделал я несколько шагов там где казалось шла тропинка и вдруг увяз по пояс в снегу.

Выкарабкавшись проворно прошел я еще несколько шагов как вспомнил вдруг рассказы индийцев о медведях и мне пришло в голову что может быть место куда я провалился была медвежья берлога. Я воротился и во глубине впадины увидел голову медведя; приставил ему дуло ружья между глазами и выстрелил. Коль скоро дым разошелся я взял палку и несколько раз воткнул ее конец в глаза и рану; потом удостоверясь что медведь убит стал его тащить из берлоги но не смог и возвратился в табор по своим следам.

Вошел в шалаш моей матери. Старуха сказала мне: «Сын мой вынь из котла кусок бобрового мяса который мне дали сегодня да оставь половину брату который с охоты еще не воротился и сегодня ничего не ел...» Я съел свой кусок и видя что старуха одна подошел к ней и сказал ей на ухо: «Мать! я убил медведя!» — Что ты говоришь? — «Я убил медведя!» — Точно ли он убит? — «Точно». — Она несколько времени глядела на меня неподвижно; потом обняла меня с нежностию и долго ласкала. Пошли за убитым медведем; и как это был еще первый то по обычаю индийцев его изжарили цельного и все охотники приглашены были съесть его вместе с нами».

Описание различных охот и приключений во время преследования зверей занимает много места в «Записках» Джона Теннера. Истории об одних убитых медведях составляют целый роман. То что он говорит о музе американском олене (cervus alces) достойно исследования натуралистов.


«Индийцы уверены что муз между прочим одарен способностию долго оставаться под водою. Двое из моих знакомых люди не лживые возвратились однажды вечером с охоты и рассказали нам что молодой муз загнанный ими в маленький пруд нырнул в средину. Они до вечера стерегли его на берегу куря табак; во все время не видали они ни малейшего движения воды ни другой какой-либо приметы скрывшегося муза и потеряв надежду на успех наконец возвратились.

Несколько минут по их прибытии явился одинокий охотник с свежею добычею. Он рассказал что звериный след привел его к берегам пруда где нашел он следы двух человек по-видимому прибывших туда с музом почти в одно время. Он заключил что муз был ими убит; сел на берег и вскоре увидел муза привставшего тихо над неглубокою водою и застрелил его в пруду.

Индийцы полагают что муз животное самое осторожное и что достать его весьма трудно. Он бдительнее нежели дикий буйвол (bison bos americanus) и канадский олень (karibou) и имеет более острое чутье. Он быстрее лося осторожнее и хитрее дикой козы (l'antilope). В самую страшную бурю когда ветер и гром сливают свой продолжительный рев с беспрестанным шумом проливного дождя если сухой прутик хрустнет в лесу под ногой или рукою человеческой муз уже слышит. Он не всегда убегает но перестает есть и вслушивается во все звуки. Если в течение целого часа человек не произведет никакого шума то муз начинает есть опять но уж не забывает звука им услышанного и на несколько часов осторожность его остается деятельнее».

Легкость и неутомимость индийцев в преследовании зверей почти неимоверны. Вот как Теннер описывает охоту за лосями.


«Холодная погода только что начиналась. Снег был еще не глубже одного фута; а мы уже чувствовали голод. Нам встретилась толпа лосей и мы убили четырех в один день.

Вот как индийцы травят лосей. Спугнув с места они преследуют их ровным шагом в течение нескольких часов. Испуганные звери сгоряча опережают их на несколько миль; но индийцы следуя за ними все тем же шагом наконец настигают их; толпа лосей завидя их бежит с новым усилием и исчезает опять на час или на два. Охотники начинают открывать их скорее и скорее и лоси всё долее и долее остаются в их виду; наконец охотники уж ни на минуту не теряют их из глаз. Усталые лоси бегут тихой рысью; вскоре идут шагом. Тогда и охотники находятся почти в совершенном изнеможении. Однако ж они обыкновенно могут еще дать залп из ружей по стаду лосей; но выстрелы придают зверям новую силу; а охотники ежели снег не глубок редко имеют дух и возможность выстрелить более одного или двух раз. В продолжительном бегстве лось не легко высвобождает копыто свое; в глубоких снегах его достигнуть легко. Есть индийцы которые могут преследовать лосей по степи и бесснежной но таких мало».

Препятствия нужды встречаемые индийцами в сих предприятиях превосходят все что можно себе вообразить. Находясь в беспрестанном движении они не едят по целым суткам и принуждены иногда после такого насильственного поста довольствоваться вареной кожаной обувью. Проваливаясь в пропасти покрытые снегом переправляясь через бурные реки на легкой древесной коре они находятся в ежеминутной опасности потерять или жизнь или средства к ее поддержанию. Подмочив гнилое дерево из коего добывают себе огонь часто охотники замерзают в снеговой степи. Сам Теннер несколько раз чувствовал приближение ледяной смерти.


«Однажды рано утром — говорит он — я погнал лося и преследовал его до ночи; уже готов был его настигнуть но вдруг лишился и сил и надежды. Одежда моя вопреки морозу была вся мокра. Вскоре она оледенела. Мои суконные митассы (порты) изорвались в клочки во время бега сквозь кустарники. Я почувствовал что замерзаю... Около полуночи достиг места где стояла наша хижина; ее уже там не было: старуха перенесла ее на другое место... Я пошел по следам моей семьи и вскоре холод стал нечувствителен: мною овладело усыпление обыкновенный признак предшествующий смерти. Я удвоил усилия; и хотя был в совершенной памяти и понимал очень хорошо опасность своего положения но с трудом мог удержать желание прилечь на землю. Наконец совершенно забылся не знаю надолго ли и очнувшись как ото сна увидел что кружился на одном месте.

Я стал искать своих следов и вдруг вдали увидел огонь; но снова потерял чувства. Если бы я упал то уж никогда бы не встал. Я стал опять кружиться на одном месте; наконец достиг нашей хижины. Вошед в нее я упал однако ж не лишился чувств. Как теперь вижу огонь освещающий ярко нашу хижину и лед ее покрывающий; как теперь слышу слова старухи: она говорила что ждала меня задолго перед наступлением ночи не полагая чтоб я так долго остался на охоте... Целый месяц я не мог выйти: лицо руки и ляжки были у меня сильно отморожены...»

Подвергаясь таковым трудам и опасностям индийцы имеют целию заготовление бобровых мехов буйволовых кож и прочего дабы продать и выменять их купцам американским. Но редко получают они выгоду в торговых своих оборотах: купцы обыкновенно пользуются их простотою и склонностию к крепким напиткам. Выменяв часть товаров на ром и водку бедные индийцы отдают и остальные за бесценок; за продолжительным пьянством следует голод и нищета и несчастные дикари принуждены вскоре опять обратиться к скудной и бедственной своей промышленности. Джон Теннер следующим образом описывает одну из этих оргий:


«Торг наш кончился. Старуха подарила купцу десять прекрасных бобровых мехов. В замену подарка обыкновенно получала она одно платье серебряные украшения знаки ее владычества и бочку рому. Когда купец послал за нею чтобы вручить свой подарок она так была пьяна что не могла держаться на ногах. Я явился вместо ее и был немножко навеселе; нарядился в ее платье надел на себя и серебряные украшения; потом взвалив бочку на плечи принес ее в хижину. Тут я поставил бочку наземь и прошиб дно обухом. «Я не из тех начальников — сказал я — которые тянут ром из дырочки: пей кто хочет и сколько хочет!» Старуха прибежала с тремя котлами — и в пять минут все было выпито. Я пьянствовал с индийцами во второй раз отроду; у меня спрятан был ром; тайно ходил я пить и был пьян два дня сряду. Остатки пошел допивать с племянником старухи... Он не был еще пьян; но жена его лежала перед огнем в совершенном бесчувствии...

Мы сели пить. В это время индиец из племени Ожибуай вошел шатаясь и повалился перед огнем. Уж было поздно; но весь табор шумел и пьянствовал. Я с товарищем вышел чтоб попировать с теми которые захотят нас пригласить; не будучи еще очень пьяны мы спрятали котел с остальною водкою. Погуляв несколько времени мы воротились. Жена товарища моего все еще лежала перед огнем; но на ней уже не было ее серебряных украшении. Мы кинулись к нашему котлу: котел исчез; индиец оставленный нами перед огнем скрылся; и по многим причинам мы подозревали его в этом воровстве. Дошло до меня что он сказывал будто бы я его поил. На другой день пошел я в его хижину и потребовал котла. Он велел своей жене принести его. Таким образом вор сыскался и брат мой получил обратно серебряные украшения!!..»

Оставляем читателю судить какое улучшение в нравах дикарей приносит соприкосновение цивилизации!

Легкомысленность невоздержанность лукавство и жестокость — главные пороки диких американцев. Убийство между ими не почитается преступлением; но родственники и друзья убитого обыкновенно мстят за его смерть. Джон Теннер навлек на себя ненависть одного индийца и несколько раз подвергался его удару. «Ты давно мог бы меня убить — сказал ему однажды Теннер — но ты не мужчина у тебя нет даже сердца женского ни смелости собачьей. Никогда не прощу тебе что ты на меня замахнулся ножом и не имел духа поразить». — Храбрость почитается между индийцами главною человеческою добродетелью: трус презираем у них наравне с ленивым или слабым охотником. Иногда если убийство произошло в пьянстве или ненарочно родственники торжественно прощают душегубца. Теннер рассказывает любопытный случай:


«Молодой человек из племени Оттовауа живший у меня во время болезни отлучился в табор новоприбывших индийцев которые во то время пьянствовали. В полночь его привели к нам пьяного. Один из проводников втолкнул его в хижину сказав: «Смотрите за ним: молодой человек напроказил».

Мы разложили огонь и увидели молодого человека стоящего с ножом в руке всего окровавленного. Его не могли уложить; я приказал ему лечь и он повиновался. Я запретил делать разыскания и упоминать ему об окровавленном ноже.

Утром встав от глубокого сна он ничего не помнил. Молодой человек сказал нам что накануне кажется он напился пьян что очень голоден и хочет готовить себе обед. Он изумился когда я сказал ему что он убил человека. Он знал только что во время пьянства кричал вспомня об отце своем убитом некогда на том самом месте белыми людьми. Он очень опечалился и тотчас побежал взглянуть на того кого зарезал. Несчастный был еще жив. Мы узнали что когда был он поражен тогда лежал пьяный без памяти и что сам убийца вероятно не знал кто была его жертва. Родственники не говорили ничего; но переводчик (американского губернатора) сильно его упрекал.

Ясно было что раненый не мог жить и что последний час его был уже близок. Убийца возвратился к нам. Мы приготовили значительные подарки: кто дал одеяло кто кусок сукна кто — то кто — другое. Он унес их тотчас и положил перед раненым. Потом обратясь к родственникам сказал им: «Друзья мои вы видите что я убил вашего брата; но я сам не знал что делал. Я не имел злого намерения: недавно приходил он в наш табор и я с ним виделся дружелюбно; но в пьянстве я обезумел и жизнь моя вам принадлежит. Я беден и живу у чужих; но они готовы отвести меня к моему семейству и прислали вам эти подарки. Жизнь моя в ваших руках; подарки перед вами: выбирайте что хотите. Друзья мои жаловаться не станут».

При сих словах он сел наклонив голову и закрыв глаза руками в ожидании смертельного удара. Но старая мать убитого вышла вперед и сказала ему. «Ни я ни дети мои смерти твоей не хотят. Не отвечаю за моего мужа: его здесь нет; однако ж подарки твои принимаю и буду стараться отвратить от тебя мщение мужа. Это несчастие случилось не нарочно. За что же твоя мать будет плакать как я?»

На другой день молодой человек умер и многие из нас помогли убийце вырыть могилу. Когда все было готово губернатор подарил мертвецу богатые одеяла платья и прочее (что по обычаю индийцев должно быть схоронено вместе с телом). Эти подарки положены были в кучу на краю могилы. Но старуха вместо того чтоб их закопать предложила молодым людям разыграть их между собою.

Разные игры следовали одна за другою: стреляли в цель прыгали боролись и пр. Но лучший кусок сукна был назначен наградою победителю за бег взапуски. Сам убийца его выиграл. Старуха подозвала его и сказала: «Молодой человек! Сын мой был очень мне дорог; боюсь долго и часто буду его оплакивать; я была бы счастлива если бы ты заступил его место и любил и охранял меня подобно ему. Боюсь только моего мужа». Молодой человек благодарный за ее заступление принял тотчас предложение. Он был усыновлен и родственники убитого всегда обходились с ним ласково и дружелюбно».

Не все ссоры и убийства кончаются так миролюбиво. Джон Теннер описал одну ссору где ужасное и смешное странным образом перемешаны между собою.



«Брат мой Уа-ме-гон-е-бью вошел в шалаш где молодой человек бил одну старуху. Брат удержал его за руку. В это самое время пьяный старик по имени Та-бу-шиш вошел туда же и вероятно не разобрав порядочно в чем дело схватил брата за волосы и откусил ему нос. Народ сбежался; произошло смятение. Многих изранили. Бег-уа-из один из старых начальников бывший всегда к нам благосклонен прибежал на шум и почел своею обязанностию вмешаться в дело. Между тем брат мой заметя свою потерю поднял руки не подымая глаз вцепился в волоса первой попавшейся ему головы и разом откусил ей нос. Это был нос нашего друга старого Бег-уа-иза! Утолив немного свое бешенство Уа-ме-гон-е-бью узнал его и закричал «Дядя! это ты!» Бег-уа-из был человек добрый и смирный он знал что брат откусил ему нос совсем неумышленно. Он нимало не осердился и сказал «Я стар: недолго будут смеяться над потерею моего носа».

С своей стороны я был в сильном негодовании на старика обезобразившего брата моего. Я вошел в хижину к Уа-ме-гон-е-бью и сел подле него. Он весь был окровавлен; несколько времени молчал и когда заговорил я увидел что он был в полном своем рассудке. «Завтра — сказал он — я буду плакать с моими детьми; послезавтра пойду к Та-бу-шишу (врагу своему) и мы оба умрем: я не хочу жить чтоб быть вечно посмешищем». Я обещался ему помочь в его предприятии и приготовился к делу. Но проспавшись и проплакав целый день с своими детьми он оставил свои злобные намерения и решился как-нибудь обойтися без носу так же как и Бег-уа-из.

Несколько дней спустя Та-бу-шиш опасно занемог горячкою. Он ужасно похудел и казалось умирал. Наконец прислал он к Уа-ме-гон-е-бью два котла и другие значительные подарки и велел ему сказать: «Друг мой я тебя обезобразил а ты наслал на меня болезнь. Я много страдал а коли умру то дети мои будут страдать еще более. Посылаю тебе подарки дабы ты оставил мне жизнь...» Уа-ме-гон-е-бью отвечал ему через посланного: «Не я наслал на тебя болезнь; вылечить тебя не могу подарков твоих не хочу». Та-бу-шиш томился около месяца; волоса у него вылезли; потом он начал выздоравливать и мы все пошли в степи по разным направлениям удаляясь один от другого как можно более...

Однажды мы расположились табором близ деревушки в которую переселился Та-бу-шиш и готовы были уже снова выступить как вдруг увидели его. Он весь был голый расписан и украшен как для битвы и держал в руках оружие. Он медленно к нам приближался и казался глубоко раздраженным. Но никто из нас не понял его намерения до самой той минуты как он уставил дуло своего ружья в спину моему брату. «Друг мой — сказал он ему — мы довольно пожили; мы довольно друг друга помучили. Тебя просили от моего имени довольствоваться тем что уже я вытерпел; ты не согласился; через тебя я все еще страдаю; жизнь мне несносна: нам должно вместе умереть». Два молодые индийца видя его намерение тотчас натянули свои луки и прицелились в него стрелами; но Та-бу-шиш не обратил на них никакого внимания. Уа-ме-гон-е-бью испугался и не смел приподнять голову. Та-бу-шиш готов был биться с ним насмерть; но он не принял вызова. С той поры я вовсе перестал его уважать: последний индиец был храбрее и великодушнее его».

Если частые распри индийцев жестоки и кровопролитны то войны их зато вовсе не губительны и ограничиваются по большей части утомительными походами. Начальники не пользуются никакой властию а дикари не знают что такое повиновение воинское. Они наскуча походом оставляют войско один за другим и возвращаются каждый в свою хижину не успев увидеть неприятеля. Старшины упрямятся несколько времени; но оставшись одни без воинов следуют общему примеру и война кончается безо всякого последствия

Джон Теннер рассказывает с видимым удовольствием один из своих военных подвигов который немного походит на воровство но тем не менее доказывает его предприимчивость и неустрашимость. Какие-то индийцы похитили у него лошадь. Он отправился с намерением или отыскать ее или заменить. Посещая индийские селения в одном из них не встретил он никакого гостеприимства. Это его оскорбило и заметив добрую лошадь принадлежавшую старшине он из мести решился присвоить ее себе.


«У меня под одеялом — говорит он — спрятан был аркан. Я искусно набросил его на шею лошади — и не поскакал а полетел. Когда лошадь начала задыхаться я остановился чтоб оглянуться: хижины негостеприимной деревни были едва видны и казались маленькими точками на далекой долине...

Тут я подумал что нехорошо поступаю похищая любимую лошадь человека не сделавшего мне никакого зла хотя и отказавшего мне в должном гостеприимстве. Я соскочил с лошади и пустил ее на волю. Но в ту же минуту увидел толпу индийцев скачущих из-за возвышения. Я едва успел убежать в ближний орешник. Они искали меня несколько времени по разным направлениям а я между тем спрятался с большей осторожностию. Они рассеялись. Многие прошли близехонько от меня; но я был так хорошо спрятан что мог безопасно наблюдать за всеми их движениями. Один молодой человек разделся донага как для сражения запел свою боевую песнь бросил ружье и с простою дубиною в руках пошел прямо к месту где я был спрятан. Он уже был от меня шагах в двадцати. Курок у ружья моего был взведен и я целил в сердце... Но он воротился. Он конечно не видал меня но мысль находиться под надзором невидимого врага вооруженного ружьем вероятно поколебала его. Меня искали до ночи и тогда лошадь уведена была обратно.

Я тотчас пустился в обратный путь радуясь что избавился от такой опасности; шел день и ночь и на третьи сутки прибыл к реке Мауз. Купцы тамошней конторы пеняли что я упустил из рук похищенную мною лошадь и сказали что дали бы за нее хорошую цену.

В двадцати милях от этой конторы жил один из моих друзей по имени Бе-на. Я просил его осведомиться о моей лошади и об ее похитителе. Бе-на впустил меня в шалаш где жили две старухи и сквозь щелку указал на ту хижину где жил Ба-гис-кун-нунг с четырьмя своими сыновьями. Лошади их паслись около хижины. Бе-на указал на прекрасного черного коня вымененного ими на мою лошадь... Я тотчас отправился к Ба-гис-кун-нунгу и сказал ему: «Мне нужна лошадь». — У меня нет лишней лошади. — «Так я ж одну уведу». — А я тебя убью. — Мы расстались. Я приготовился к утру отправиться в путь. Бе-на дал мне буйволовую кожу вместо седла; а старуха продала мне ремень в замену аркана мною оставленного на шее лошади индийского старшины. Рано утром вошел я в хижину Бе-на еще спавшего и покрыл его тихонько совершенно новым одеялом мне принадлежавшим. Потом пошел далее.

Приближаясь к хижине Ба-гис-кун-нунга увидел я старшего его сына сидящего на пороге... Заметив меня он закричал изо всей мочи... Вся деревня пришла в смятение... Народ собрался около меня... Никто казалось не хотел мешаться в это дело. Одно семейство моего обидчика изъявляло явную неприязнь...

Я так был взволнован что не чувствовал под собою земли; кажется однако я не был испуган. Набросив петлю на черную лошадь я все еще не садился верхом потому что это движение лишило бы меня на минуту возможности защищаться — и можно было бы напасть на меня с тыла. Подумав однако что вид малейшей нерешительности был бы для меня чрезвычайно невыгодным я хотел вскочить на лошадь; но сделал слишком большое усилие перепрыгнул через лошадь и растянулся на той стороне с ружьем в одной руке с луком и стрелами в другой. Я встал поспешно оглядываясь кругом дабы надзирать над движениями моих неприятелей. Все хохотали во все горло кроме семьи Ба-гис-кун-нунга. Это ободрило меня и я сел верхом с большей решимостию. Я видел что ежели бы в самом деле хотели на меня напасть то воспользовались бы минутою моего падения. К тому же веселый хохот индийцев доказывал что предприятие мое вовсе их не оскорбляло».

Джон Теннер отбился от погони и остался спокойным владетелем геройски похищенного коня.

Он иногда выдает себя за человека не доступного предрассудкам; но поминутно обличает свое индийское суеверие. Теннер верит снам и предсказаниям старух: те и другие для него всегда сбываются. Когда голоден ему снятся жирные медведи вкусные рыбы и через несколько времени в самом деле удается ему застрелить дикую козу или поймать осетра. В затруднительных обстоятельствах ему всегда является во сне какой-то молодой человек который дает добрый совет или ободряет его. Теннер поэтически описывает одно видение которое имел он в пустыне на берегу Малого Сас-Кау.


«На берегу этой реки есть место нарочно созданное для индийского табора: прекрасная пристань маленькая долина густой лес прислоненный к холму... Но это место напоминает ужасное происшествие: здесь совершилось братоубийство злодеяние столь неслыханное что самое место почитается проклятым. Ни один индиец не причалит челнока своего к долине «Двух убитых» никто не осмелится там ночевать. Предание гласит что некогда в индийском таборе здесь остановившемся два брата (имевшие сокола своим тотемом1) поссорились между собою и один из них убил другого. Свидетели так были поражены сим ужасным злодейством что тут же умертвили братоубийцу. Оба брата похоронены вместе.

Приближаясь к сему месту я много думал о двух братьях имевших один со мною тотем и которых почитал я родственниками матери моей (Нет-но-куа). Я слыхал что когда располагались на их могиле (что несколько раз и случалось) они выходили из-под земли и возобновляли ссору и убийство. По крайней мере достоверно что они беспокоили посетителей и мешали им спать. Любопытство мое было встревожено. Мне хотелось рассказать индийцам не только что я останавливался в этом страшном месте но что еще там и ночевал.

Солнце садилось когда я туда прибыл. Я вытащил свой челнок на берег разложил огонь и отужинав заснул.

Прошло несколько минут и я увидел обоих мертвецов встаюших из могилы. Они пришли и сели у огня прямо передо мною. Глаза их были неподвижно устремлены на меня. Они не улыбнулись и не сказали ни слова. Я проснулся. Ночь была темная и бурная. Я никого не видел не услышал ни одного звука кроме шума шатающихся дерев. Вероятно я заснул опять ибо мертвецы опять явились. Они кажется стояли внизу на берегу реки потому что головы их были наравне с землею на которой разложил я огонь. Глаза их всё были устремлены на меня. Вскоре они встали опять один за другим и сели снова против меня. Но тут уже они смеялись били меня тросточками и мучили различным образом. Я хотел им сказать слово но не стало голосу; пробовал бежать: ноги не двигались. Целую ночь я волновался и был в беспрестанном страхе. Один из них сказал мне между прочим чтоб я взглянул на подошву ближнего холма. Я увидел связанную лошадь глядевшую на меня. «Вот тебе брат — сказал мне жеби2 — лошадь на завтрашний путь. Когда ты поедешь домой тебе можно будет взять ее снова а с нами провести еще одну ночь».

Наконец рассвело и я с большим удовольствием заметил что эти страшные привидения исчезли с ночным мраком. Но пробыв долго между индийцами и зная множество примеров тому что сны часто сбываются я стал не на шутку помышлять о лошади данной мне мертвецом; пошел к холму и увидел конские следы и другие приметы а в некотором расстоянии нашел и лошадь которую тотчас узнал: она принадлежала купцу с которым имел я дело. Дорога сухим путем была несколькими милями короче пути водяного. Я бросил челнок навьючил лошадь и отправился к конторе куда на другой день и прибыл. В последствии времени я всегда старался миновать могилу обоих братьев а рассказ о моем видении и страданиях ночных увеличил в индийцах суеверный их ужас».

Джон Теннер был дважды женат. Описание первой его любви имеет в его «Записках» какую-то дикую прелесть. Красавица его носила имя имевшее очень поэтическое значение но которое с трудом поместилось бы в элегии: она звалась Мис-куа-бун-о-куа что по-индийски значит Заря.


«Однажды вечером — говорил Теннер — сидя перед нашей хижиной увидел я молодую девушку. Она гуляя курила табак и изредка на меня посматривала; наконец подошла ко мне и предложила мне курить из своей трубки. Я отвечал что не курю. «Ты оттого — сказала она — отказываешься что не хочешь коснуться моей трубки». Я взял трубку из ее рук и покурил немного — в самом деле в первый раз отроду. Она со мною разговорилась и понравилась мне. С той поры мы часто видались и я к ней привязался.

Вхожу в эти подробности потому что у индийцев таким образом не знакомятся. У них обыкновенно молодой человек женится на девушке вовсе ему незнакомой. Они видались; может быть взглянули друг на друга; но вероятно никогда между собою не говорили; свадьба решена стариками и редко молодая чета противится воле родительской. Оба знают что если союз сей будет неприятен одному из двух или обоим вместе то легко будет его расторгнуть.

Разговоры мои с Мис-куа-бун-о-куа вскоре наделали много шуму в нашем селении. Однажды старый Очук-ку-кон вошел ко мне в хижину держа за руку одну из многочисленных своих внучек. Он судя по слухам полагал что я хотел жениться. «Вот тебе — сказал он моей матери — самая добрая и самая прекрасная из моих внучек; я отдаю ее твоему сыну». С этим словом он ушел оставя ее у нас в хижине...

Мать моя всегда любила молодую девушку которая считалась красавицей. Однако ж старуха смутилась и сказала мне наедине: «Сын девушка прекрасна и добра; но не бери ее за себя: она больна и через год умрет. Тебе нужна жена сильная и здоровая итак предложим ей хороший подарок и отошлем ее к родителям». Девушка возвратилась с богатыми подарками а через год предсказание старухи сбылось.

С каждым днем любовь наша усиливалась. Мать моя вероятно не осуждала нашей склонности. Я ничего ей не говорил; но она знала все и вскоре я в том удостоверился. Однажды проведши первый раз большую часть ночи с моей любовницей я воротился поздно и заснул. На заре старуха разбудила меня ударив прутом по голым ногам.

«Вставай — сказала она — вставай молодой жених ступай на охоту. Жена твоя будет тебя более почитать когда рано воротишься к ней с добычей нежели когда станешь величаться гуляя по селению в отсутствие ловцов». Я молча взял ружье и вышел. В полдень воротился неся на плечах жирного муза мною застреленного и сбросил его к ногам матери сказав ей грубым голосом: «Вот тебе старуха что ты сегодня утром от меня требовала». Она была очень довольна и похвалила меня. Из того я заключил что связь моя с молодой девушкой не была ей противна и очень был тому рад. Многие из индийцев чуждаются своих старых родителей; но хотя Нет-но-куа была уже дряхла и немощна я сохранял к ней прежнее безусловное почтение.

Я с жаром предавался охоте и почти всегда возвращался рано или по крайней мере засветло обремененный добычею. Я тщательно наряжался и разгуливал по селению играя на индийской свирели называемой пи-бе-гвун. В течение некоторого времени Мис-куа-бун-о-куа притворно отвергала меня. Я стал охладевать; тогда она забыла все притворство... С моей стороны желание привести жену к нам в хижину уменьшилось. Я хотел прервать с нею всякие сношения. Увидя явное равнодушие она хотела тронуть мне сердце то слезами то упреками; но я ничего не говорил об ней старухе и с каждым днем охлаждение мое становилось сильнее.

Около того времени мне понадобилось побывать на Красной Реке и я отправился с одним индийцем у которого была сильная и легкая лошадь. Нам предстояла дорога на семьдесят миль. Мы по очереди ехали верхом а пеший между тем бежал держа лошадь за хвост. Мы были в дороге одни сутки. На возвратном пути я был один и шел пешком. Темнота ночи и усталость заставили меня ночевать в десяти милях от нашей хижины.

Пришед домой на другой день я увидел Мис-куа-бун-о-куа сидящую на моем мосте. Я остановился у дверей в недоумении. Она потупила голову. Старуха сказала мне с видом сердитым: «Что же? разве оборотишься ты спиною к нашей хижине и обесчестишь эту бедную девушку которой ты не стоишь? Все что случилось между вами сделалось по твоей же воле не с моего и не с ее согласия. Ты сам за нею бегал повсюду; а теперь неужто прогонишь ее как будто она на тебя навязалась?»... Укоризны матери казались мне не совсем справедливы. Я вошел и сел подле девушки... Таким образом мы стали муж и жена».

Джон Теннер оставил свою жену и взял другую от которой имел троих детей. Вопреки своей долговременной привычке и страстной любви к жизни охотничьей жизни трудов опасностей и восхищений непонятных и неизъяснимых одичалый американец всегда помышлял о возвращении в недра семейства от которого так долго был насильственно отторгнут. Наконец решился исполнить давнишнее свое намерение и отправился к берегам Биг-Миами к месту пребывания прежнего своего семейства.

Пришед в одно из тамошних поселений встретил он старого индийца и узнал в нем молодого дикаря некогда его похитившего. Они дружески обнялись. Теннер узнал от него о смерти старика так страшно с ним познакомившегося. Индиец рассказал ему подробности его похищения о которых Теннер имел только смутное понятие. На вопрос его правда ли что старый Теннер и все его семейство учинились жертвою индийцев как некогда Манито-о-гезик уверял маленького своего пленника — индиец отвечал что старик солгал и рассказал ему следующее:


«Год спустя после похищения Джона Теннера Манито-о-гезик воротился к тому месту где совершил первое свое предприятие. Тут с утра до полудня он подстерегал старого Теннера и его работников. Они все вместе вошли в дом; в поле остался только старший сын пахавший землю сохою запряженною лошадьми. Индийцы на него бросились; лошадь дернули; брат Джона Теннера запутался в веревках упал и был схвачен. Лошадей убили стрелами. Индийцы утащили молодого Теннера в леса переправясь до ночи через Оио. Пленника привязали к дереву веревками; но он успел перегрызть узел высвободил руку вынул ножичек из кармана перерезал свои узы тотчас побежал к реке и бросился вплавь. Индийцы услышав шум проснулись погнались было за ним; но ночь была темна и он успел убежать оставя им на память свою шляпу».

Отец Теннера умер тому лет десять оставя имение свое старшему сыну и не позабыв в своей духовной того чья участь была ему неизвестна.

Наконец Джон Теннер увидел свою семью которая приняла его с великою радостию. Брат его обнял с восторгом обрезал ему волосы и употребил всевозможные старания дабы удержать его у себя дома. Одичалый американец с своей стороны звал его к себе к Лесному озеру выхваляя ему через переводчика дикую жизнь и раздолье степей. Братья его были женаты; сестра Люси имела десять человек детей. Наконец просьбы родных на него подействовали: он решился оставить индийцев и с своими детьми переселиться в общество которому принадлежал по праву рождения.

Но приключения Теннера тем еще не кончились. Судьба назначала ему еще новые испытания. Возвратясь к диким своим знакомцам и объявив им о своем намерении он возбудил сильное негодование. Индийцы не соглашались выдать ему детей. Жена отказывалась следовать за ним к людям чуждым и ненавистным. Власти американские принуждены были вмешаться в семейственные дела Джона Теннера. Угрозой и ласкою уговорили индийцев отпустить его домой со всем семейством. Он еще в последний раз отправился с родными к Красной Реке на охоту за буйволами прощаясь навсегда с дикой жизнию имевшей для него столько прелести. Возвратясь он стал готовиться в дорогу.

Индийцы простились с ним дружелюбно. Сын его не захотел за ним следовать и остался вольным дикарем. Теннер отправился с двумя дочерьми и с их матерью которая не хотела с ними расстаться. Послушаем как Теннер описывает свое последнее путешествие:


«В обратном пути я предпочел ехать по Недоброй Реке что должно было сократить дорогу на несколько миль. Близ устья реки Осетра в то время стоял табор или деревня из шести или семи хижин. Тут находился молодой человек по имени Ом-чу-гвут-он. Он был высечен по приказанию американского начальства за настоящую или мнимую вину и глубоко за то злобствовал. Узнав о моем проезде он приехал ко мне на своем челночке.

Довольно странным образом стал он искать разговора со мною и вздумал уверять что между нами существовали сношения семейственные; ночевал с нами вместе а утром мы с ним отправились в одно время. Причаля к берегу я приметил что он искал случая встретиться в лесу с одной из моих дочерей которая тотчас воротилась немного встревоженная. Мать ее также несколько раз в течение дня имела с нею тайные разговоры; но девочка все была печальна и несколько раз вскрикивала.

К ночи когда расположились мы ночевать молодой человек тотчас удалился. Я притворно занимался своими распоряжениями а между тем не выпускал его из виду; вдруг приближился к нему и увидел его посреди всего снаряда охотничьего. Он обматывал около пули оленью жилу длиною около пяти вершков. Я сказал ему: «Брат мой (так называл он меня сам) если у тебя недостает пороху пуль или кремней то возьми у меня сколько тебе понадобится». Он отвечал что ни в чем не нуждается а я воротился к себе на ночлег.

Несколько времени я его не видал. Вдруг явился он в наряде и украшениях воина идущего в сражение. В первую половину ночи он надзирал за всеми моими движениями с удивительным вниманием; подозрения мои уже и без того сильно возбужденные увеличились еще более. Однако ж он продолжал со мною разговаривать много и дружелюбно и попросил у меня ножик чтобы нарезать табаку; но вместо того чтоб возвратить его сунул себе за пояс. Я полагал что он отдаст мне его поутру.

Я лег в обыкновенный час не желая показать ему свои подозрения. Палатки у меня не было и я лежал под крашеной холстиной. Растянувшись на земле я выбрал такое положение что мог видеть каждое его движение. Настала гроза. Он казалось стал еще более беспокоен и нетерпелив. При первых дождевых каплях я предложил ему разделить со мною приют. Он согласился. Дождь шел сильно; огонь наш был залит; скоро потом мустики (род комаров) напали на нас. Он опять разложил огонь и стал обмахивать меня веткою.

Я чувствовал что мне не должно было засыпать; но усыпление начало овладевать мною. Вдруг разразилась новая гроза сильнее первой. Я оставался как усыпленный не открывая глаз не шевелясь и не теряя из виду молодого человека. Однажды сильный удар грома казалось смутил его. Я увидел что он бросал в огонь немного табаку в виде приношения. В другой раз когда сон казалось совершенно мною овладевал я увидел что он стерег меня как кошка готовая броситься на свою жертву; однако ж я все противился дремоте.

Поутру он с нами отзавтракал как обыкновенно и ушел вперед прежде нежели успел я собраться. Дочь моя с которой разговаривал он в лесу казалась еще более испуганною и долго не хотела войти в челнок; мать уговаривала ее и старалась скрыть от меня ее смятение. Наконец мы поехали. Молодой человек плыл у берега не в дальнем от нас расстоянии до десяти часов утра. Тогда при довольно опасном и быстром повороте откуда взору открывалось далекое пространство и он и челнок его исчезли что очень меня удивило.

На сем месте река имеет до 80 вержей ширины а в десяти — от поворота о котором я упоминал — находится маленький утесистый остров. Я был раздет и с усилием правил челноком против бурного течения (что заставляло меня жаться как можно ближе к берегу) как вдруг вблизи раздался ружейный выстрел; пуля просвистела над моей головою. Я почувствовал как бы удар по боку. Весло выпало у меня из правой руки которая сама повисла. Дым выстрела затемнял кусты; но со второго взгляда я узнал убегающего Ом-чу-гвут-она.

Дочери мои закричали. Я обратил внимание на челнок: он был весь окровавлен. Я старался левою рукою направить его на берег чтобы преследовать молодого человека; но течение было слишком сильно для меня: оно принесло нас на утесистый островок. Я ступил на него и вытащив левою рукою челнок на камень попробовал зарядить ружье; но не успел того сделать и упал без чувств. Очнувшись я увидел что был один на острову. Челнок с моими дочерьми исчезал вдали возвращаясь вспять по течению. Я снова лишился чувств; но наконец пришел в себя.

Полагая что мой убийца надзирал за мною из какого-нибудь скрытого места я осмотрел свои раны. Правая рука была в очень худом состоянии: пуля вошедшая в бок близ легкого осталась во мне. Я отчаялся в жизни и стал кликать Ом-чу-гвут-она прося его прекратить мне жизнь и мучения. «Ты убил меня — кричал я — но хотя я и смертельно ранен однако боюсь прожить несколько дней. Приди же если ты муж и выстрели в меня еще раз». Звал его несколько раз но не получил ответа.

Я был почти гол: в минуту как меня ранили на мне кроме порт была одна рубашка и та вся разорванная во время усилий при плавании. Я лежал на голом утесе на зное летнего дня; земляные и черные мухи кусали меня; в будущем видел я лишь медленную смерть. Но по захождении солнца сила и надежда возвратились; я доплыл до того берега. Вышед из воды мог стать на ноги и испустил крик бранный называемый сассакуи в знак радости и вызова. Но потеря крови и усилия во время плавания снова лишили меня чувств.

Пришед в себя я спрятался близ берега чтоб наблюдать за моим врагом. Вскоре увидел я Ом-чу-гвут-она выходящего из своей западни; он пустил в воду свой челнок поплыл вниз по реке и прошел близехонько от меня. Мне сильно хотелось кинуться на него чтоб схватить и задавить его в воде; но я не понадеялся на свои силы и таким образом пропустил его не открываясь.

Вскоре пламенная жажда начала меня мучить. Берега реки были круты и каменисты. Я не мог лежа напиться от раненой руки на которую не в силах был опереться. Надлежало войти в воду по самые губы. Вечер свежел более и более и силы мои вместе с тем возобновлялись. Кровь казалось лилась свободнее; я занялся своею раною. Несмотря на опухоль мяса я постарался соединить раздробленные косточки; сперва разорвал на бинты остаток своей рубашки потом зубами и левою рукою стал их обвивать около руки сначала слабо а потом все туже туже пока наконец успел ее порядочно перевязать. Вместо лубков привязал я прутики и повесил руку на веревочку накинутую на шею.

После того взял корку с дерева похожего на вишневое и разжевав ее приложил к моим ранам надеясь тем остановить течение крови. Кусты отделявшие меня от реки были все окровавлены. Настала ночь. Я выбрал для ночлега мшистое место. Пень служил мне изголовьем. Я не хотел удалиться от берега дабы наблюдать надо всем что случится и дабы в случае жажды иметь возможность ее утолить. Я знал что лодка принадлежащая купцам должна была около того времени проехать в этом самом месте ждал я от них-то помощи. Индийских хижин не было ближе тех откуда к нам присоединился Ом-чу-гвут-он и я имел причину думать что кроме его дочерей моих и жены никого кругом не было.

Простертый на земле я стал молиться великому духу прося его сжалиться надо мною и ниспослать помощь в час скорби. Оканчивая молитвы заметил я что мустики которые роем облепили голое тело мое умножая страдания стали отлетать покружились надо мною и наконец исчезли. Я не приписал этого непосредственному действию великого духа: вечер становился холодным и следовательно это было влияние воздуха. Я был однако ж уверен как и всегда во время бедствий и опасности что владыко дней моих невидимо находился близ меня мощно мне покровительствуя. Я спал тихо и спокойно; но часто просыпался и всякий раз помнил просыпаясь что снилась мне лодка с белыми людьми.

Около полуночи услышал я на той стороне реки женские голоса и мне показались они голосами моих дочерей. Я подумал что Ом-чу-гвут-он открыл место куда они скрылись и как-нибудь их обижал потому что крики их изъявляли страдание. Но я не имел силы встать и идти к ним на помощь.

На другой день прежде десяти часов утра услышал я по реке человеческие голоса и увидел лодку наполненную белыми людьми подобную той которую видел во сне. Эти люди вышли на берег не в дальнем расстоянии от места где я лежал и стали готовить завтрак. Я узнал лодку г. Стюарта гудзонского купца которого ждали около того времени. Полагая что появление мое произведет над ними впечатление неприятное я дождался конца их завтрака.

Когда приготовились они к отплытию я вошел в брод дабы обратить на себя их внимание. Увидя меня французы перестали грести и все устремили на меня взор с видом сомнения и ужаса. Течение быстро их уносило и зов мой произнесенный на индийском языке не производил никакого действия. Наконец я стал звать г Стюарта по имени и вспомнив несколько английских слов умолял путешественников воротиться за мною. В одну минуту весла опустились и лодка подъехала так близко что я мог в нее войти.

Никто не узнал меня хотя гг. Стюарт и Грант были мне очень знакомы. Я был весь окровавлен и вероятно страдания очень меня переменили. Меня осыпали вопросами. Вскоре узнали кто я таков и что со мною случилось. Приготовили мне постелю в лодке. Я умолял купцов ехать за моими детьми в то направление откуда слышались их крики и боялся найти их умерщвленными. Но все разыскания были тщетны.

Узнав об имени моего убийцы купцы решились тотчас отправиться в деревню где жил Ом-чу-гвут-он и обещались убить его на месте если успеют поймать. Меня спрятали на самое дно лодки. Когда причалили мы к хижинам старик вышел к нам навстречу спрашивая: «Что нового?» — Все хорошо — отвечал г. Стюарт — другой новости нет. — «Белые люди — возразил старик — никогда нам правды не скажут. Я знаю что в той стране откуда вы прибыли есть новости. Один из наших молодых людей Ом-чу-гвут-он был там и сказывал что Сокол (индийское прозвище Д. Теннера) который дней несколько тому назад проезжал здесь с женою и с детьми всех их перерезал. Но кажется Ом-чу-гвут-он сделал сам что-нибудь недоброе: он что-то неспокоен а увидя вас бежал».

Гг. Стюарт и Грант стали однако ж искать Ом-чу-гвут-она по всем хижинам и удостоверясь в его побеге сказали старику: «Правда он сделал недоброе дело; но тот кого он хотел убить с нами; неизвестно будет ли он еще жив...» Тогда показали меня индийцам собравшимся на берегу.

Здесь мы несколько времени отдыхали. Осмотрели мои раны. Я удостоверился что пуля раздробив кость руки вошла в бок близ ребра и просил г. Гранта вынуть ее; но ни он ни г. Стюарт на то не согласились. Я принужден был сам начать операцию левою рукою. Ланцет данный мне г. Грантом переломился. Я взял перочинный ножичек и тот переломился потому что в этом месте мясо очень отвердело. Наконец дали мне широкую бритву и я вынул пулю; она была очень сплющена. Оленья жила и другие снадобья остались в ране. Коль скоро увидел я что пуля ниже ребер не опустилась стал надеяться на выздоровление; но имея причину полагать что рана моя была отравлена ядом предвидел медленное выздоровление.

После того отправились мы в деревню в которой старшиною был родной брат моего убийцы. Тут г. Стюарт имел предосторожность спрятать меня опять. Жители призваны были один за другим; им роздали табаку. Но все разыскания опять остались тщетны. Наконец меня показали и сказано было старшине что мой убийца был родной его брат. Он потупил голову и отказался отвечать на вопросы белых людей. Но мы узнали от других индийцев что жена моя с дочерьми останавливалась в этой деревне на пути своем к Дождевому озеру

Мы тотчас туда отправились и нашли их задержанных в конторе. Подозрение тамошних купцов было возбуждено их беспокойством и ужасом также и моим отсутствием. Коль скоро меня завидели старуха убежала в лес но купцы послали за нею погоню; ее поймали и привели.

Гг. Стюарт и Грант предоставили мне самому произнести приговор над женою явно виновной в покушении на мою жизнь. Они объявили ее преступление равным злодейству Ом-чу-гвут-она и достойным смерти или всякой другой казни. Но я потребовал чтоб ее только прогнали из конторы без запасов и запретили б туда являться. Она была мать моих детей: я не хотел чтоб она была повешена или забита до смерти (как предлагали мне купцы); но вид ее становился мне несносен: по просьбе моей ее прогнали без наказания.

Дочери сказали что в ту минуту как упал я без чувств на камень они почитая меня мертвым и повинуясь приказанию матери пустились в обратный путь и предались бегству. В некотором расстоянии от островка где я лежал старуха причалила к кустарнику спрятала там мое платье и после долгого перехода скрылась в лесу; но потом размыслив что лучше бы сделала если б присвоила себе мою собственность воротилась. Тогда-то услышал я крики дочерей сопровождавших старуху которая подбирала мое платье на берегу...»

Ныне Джон Теннер живет между образованными своими соотечественниками. Он в тяжбе с своею мачехою о нескольких неграх оставленных ему по наследству. Он очень выгодно продал свои любопытные «Записки» и на днях будет вероятно членом Общества Воздержности3. Словом есть надежда что Теннер со временем сделается настоящим yankee4 с чем и поздравляем его от искреннего сердца.

The Reviewer2)

1 Род герба. Сокол был также тотемом и Д. Теннера. (Прим. Пушкина.)

2 Мертвец. (Прим. Пушкина.)

3 Общество коего цель — истребление пьянства. Члены обязываются не употреблять и не покупать никаких крепких напитков. Изд. (Прим. Пушкина.)

4 Прозвище данное американцам; смысл его нам неизвестен. Изд (Прим. Пушкина)

На предыдущую страницу  
English language  
Your language of a site:  
   
ИЗМЕНЕНИЕ ДИЗАЙНА 
   
Выбрать другой дизайн сайта  
   
СТРАНИЦЫ 
   
Портал города Пушкина -Царского Села  
   
Библиотека Царского Села. 
   
А.С.Пушкин. Полное собрание сочинений в 10 томах.  
   
СТАТИСТИКА 
   


Более 50 млн. посещений от старта - 02 августа 1999 года!
 
Обзор статистики  
Размещение рекламы  
   
РЕКЛАМА 
   
 
   
ИНСТРУМЕНТЫ ПОИСКА  
   

Поиск   в Собрании сочинений А.С.Пушкина:

Разделяйте слова пробелами
Логика:


Где искать:

Тип поиска:
Быстрый поиск
Обстоятельный_поиск
Регистр слов:
Нечувствительно
Чувcтвительно
Язык:
English
Русский
Лимит документов:

 

Copyright -1999
Oleg Novikov
All Rights reserved



MMMD-технология
MMMD-технология





Сетевое издание: "Портал города Пушкина (Царского Села)"
Номер свидетельства: ЭЛ № ФС 77 - 54314,
выдан 29.05.2013г. Роскомнадзор
Учредитель: Торгово-промышленная палата городов Пушкина и Павловска
Адрес редакции 196601, РФ, Санкт-Петербург, г. Пушкин, Октябрьский б-р, д. 50/30,т.+7(812) 476-85-88
Главный редактор: Екатерина Николаевна Бабич
(6+)

 

Новости Царского Села Новости Царского Села Новости Царского Села




Санкт-Петербургский театр оперетты
20 октября в 18:00
на сцене Пушкинского районного Дома культуры
ЗДРАСЬТЕ, Я ВАША ТЁТЯ!
Музыкальная комедия
«ЗДРАСЬТЕ, Я ВАША ТЁТЯ!»

20 октября в 18:00 музыкальная комедия «Здрасьте, я Ваша тётя!», пьеса Брэндона Томаса, музыка Оскара Фельцмана.
Играют спектакль артисты Санкт-Петербургского театра оперетты.
История молодого человека, выдавшего себя за вдову-миллионершу, без малого 125 лет! Сочинил ее английский драматург Брэндон Томас. Пьеса переведена на многие языки мира и до сих пор ставится в целом ряде стран. Аранжировки- под джазовое ретро, вокальные и танцевальные номера в стилистике эстрадного шоу.
Главную роль подложной тётушки играет артист театра и кино – Роман Анушин – коренной житель г. Пушкина.
Ждём вас наши дорогие зрители = 20 октября в 18 час. в Пушкинском Доме культуры на ул. Набережной, 14.
Билеты продаются в кассе Дома культуры, тел. 466-47-27, с 7 сентября.
Заказ билетов – по тел. 8-911-224-27-29, со 2 октября.




О Системе Торгово-промышленных палат в Российской Федерации